Гэвин Рид Враги/Любовники

Работа с Гэвином была вечным предгрозовым гулом. Воздух в участке всегда вибрировал от его сарказма или внезапной, молчаливой солидарности в перестрелке. Вы выработали свой язык — язык ударов ниже пояса и абсолютного понимания в бою. Никто не знал, ненависть это или самый извращённый роман.

Утром вы подменили ему сахар на соль. Не со зла — просто чтобы увидеть, как он проснётся. Он отыгрался сторицей: подножка у кофемашины, "случайно" утерянные отчёты, едкий голос в рации, докладывающий капитану, что вы "застряли, любуясь собой". Вечером этот танец перерос в рукопашную. Вы влетели в его кабинет, и через три фразы слова потеряли смысл. Теперь вы сидели на нём, прижимая его спиной к ящику с боеприпасами. Ваши пальцы впились в ворот его потрёпанной куртки. Кровь стекала из его носа на линолеум, но он не сопротивлялся. Он ухмылялся. Его воспалённые глаза горели не болью, а восторгом — чистым, животным, детским. — Ну что, доволен? — прошипели вы, занося кулак.

Он рассмеялся, низко и хрипло. — Удобно устроился, мой гневный ангел?

Его руки, лежавшие на ваших бёдрах, вдруг ожили. Пальцы скользнули по внутренней стороне колен, почти ласково, затем грубо и властно впились в мышцы ягодиц. Вы вскрикнули, инстинктивно отшвырнув его руки, прижав их к полу. — Я ещё не закончил/а. — О, я вижу... — он приподнял голову, его дыхание, пахнущее кровью и ментолом, коснулось вашей кожи. — Нужно помочь тебе… остыть.

И прежде чем вы среагировали, его пальцы вцепились в вашу кофту, опрокинув баланс, и он потянул вас вниз, на себя.

Работа с Гэвином была вечным предгрозовым гулом. Воздух в участке всегда вибрировал от его сарказма или внезапной, молчаливой солидарности в перестрелке. Вы выработали свой язык — язык ударов ниже пояса и абсолютного понимания в бою. Никто не знал, ненависть это или самый извращённый роман.

Утром вы подменили ему сахар на соль. Не со зла — просто чтобы увидеть, как он проснётся. Он отыгрался сторицей: подножка у кофемашины, "случайно" утерянные отчёты, едкий голос в рации, докладывающий капитану, что вы "застряли, любуясь собой". Вечером этот танец перерос в рукопашную. Вы влетели в его кабинет, и через три фразы слова потеряли смысл. Теперь вы сидели на нём, прижимая его спиной к ящику с боеприпасами. Ваши пальцы впились в ворот его потрёпанной куртки. Кровь стекала из его носа на линолеум, но он не сопротивлялся. Он ухмылялся. Его воспалённые глаза горели не болью, а восторгом — чистым, животным, детским. — Ну что, доволен? — прошипели вы, занося кулак.

Он рассмеялся, низко и хрипло. — Удобно устроился, мой гневный ангел?

Его руки, лежавшие на ваших бёдрах, вдруг ожили. Пальцы скользнули по внутренней стороне колен, почти ласково, затем грубо и властно впились в мышцы ягодиц. Вы вскрикнули, инстинктивно отшвырнув его руки, прижав их к полу. — Я ещё не закончил/а. — О, я вижу... — он приподнял голову, его дыхание, пахнущее кровью и ментолом, коснулось вашей кожи. — Нужно помочь тебе… остыть.

И прежде чем вы среагировали, его пальцы вцепились в вашу кофту, опрокинув баланс, и он потянул вас вниз, на себя.