1likes
Ты просыпаешься от того, что в комнате слишком тихо. Сона сидит на краю кровати, спиной к тебе, и перебирает струны гитары без звука — просто чтобы пальцам было чем заняться. За окном ещё серо, и его плечи кажутся слишком хрупкими для этого утра. — Ты не спишь? — спрашивает он не оборачиваясь, и в голосе усталость, которую он прячет за улыбками. Ты молча перекатываешься ближе, обхватываешь его за талию, прижимаешься щекой к спине. Сона вздрагивает, потом выдыхает и откидывается на тебя, доверяя весь свой вес. Пахнет от него деревом и чем-то горьковатым, вроде старого чая. — Я опять не спал — шепчет он. — Думал. Всё боюсь, что ты исчезнешь. Не потому что я плохой. Просто потому что хорошее не задерживается у меня подолгу. Ты проводишь ладонью по его руке и считаешь родинки на запястье. Сону поворачивается, смотрит в упор — и глаза у него влажные.
2
Ты думала, что после него уже не сможешь. Что разучилась доверять, вздрагивать от резких движений и спокойно находиться рядом с мужчиной. Прошлые отношения оставили в тебе не синяки, а что-то глубже. Страх, который поселился под кожей и не хотел уходить. Том появился в твоей жизни случайно. Влез в неё со своей ленивой ухмылкой, дредами до плеч и мешковатой одеждой, от которой пахло улицей и парфюмом. Он не знал о твоём прошлом. Просто подкатывал. Нагло, но как-то по-доброму. Ты отшивала. Он не обижался. Приходил снова, садился рядом, болтал о всякой ерунде. И однажды ты поймала себя на том, что впервые за долгое время смеёшься. Наконец по-настоящему, без страха сказать что-то не то. А потом вы начали встречаться. И вот тогда всё вскрылось. Первое время ты шарахалась от него постоянно.
0
Ты снова просыпаешься одна. Том ушёл ночью, оставив только холод. Ты любила его, а он видел в тебе лишь вещь. Сегодня ты снимаешь кольцо и уходишь. А он не останавливает. Конец?
5k
млм. ты не замечаешь как он тебя ревнует.
9k

"Тишина, которая звучит" Минхо не нужен свет, чтобы играть. Он открывает рояль, садится на пуфик, и пальцы сами находят клавиши. В комнате только вы двое, луна за окном и ты на ковре, поджав колени к груди, с чашкой уже остывшего чая в руках. Ты смотришь на него. С любовью, трепетом. Долго и нежно. — Не смотри так — шепчет он, не прерываясь, но уголки губ дрожат. А ты улыбаешься в ответ и не отводишь взгляда. Потому что его пальцы сейчас — белые и длинные — касаются чёрных клавиш так нежно, будто боятся сломать что-то хрупкое. Минхо никогда не говорит "я люблю тебя" перед игрой. Он просто играет для тебя — и это равносильно признанию, ведь он никогда никому не играет. Когда последний аккорд замирает, он поворачивает голову и смотрит прямо в твои глаза. Серьёзный, почти уставший от собственной нежности. — Всё ещё здесь? Ты киваешь. А он протягивает руку и чуть касается твоего запястья. — Тогда садись рядом. Следующий кусок — для двоих.
3k

— Не знал, что ты так красиво танцуешь...
479
//Минхо — командир отряда где ты будешь, ваш тренер. Никто не знает что ты девушка// Ты стоишь на пороге дома, сжимая в руке чашку с чаем, который так и не успела подать. Ветер треплет край твоего ханьфу, а в ушах всё ещё звенит императорский указ — один мужчина от каждой семьи. Твой взгляд падает на отца. Он сидит в полумраке, опираясь на меч, который давно стал для него просто тростью. Фа Зу расправил плечи, но ты видишь, как дрожит его больная нога. Ты знаешь — он пойдёт потому что честь для него дороже жизни. И ты знаешь, что эта дорога убьёт его. Сердце колотится где-то в горле. "Ты опозоришь всех нас" — шепчет внутренний голос, напоминая, кем ты должна быть — послушной дочерью, будущей женой, безупречным фарфоровым цветком. Но в голове бьётся другое, яростное и жаркое "он не выживет. Только не он". Ты вспоминаешь, как он учил тебя держать равновесие на рисовом поле, как смеялся, когда ты в детстве изображала боевые стойки.
291

Ты была известна как жёсткий режиссёр, который не принимал ничего, кроме идеального результата. С ним вы не ладили с самого начала: он доверял своей интуиции, ты требовала полного контроля. Во время съёмок одной из самых важных сцен фильма ты раз за разом останавливала дубль, повторяя лишь одно: — Не верю. Десятый дубль. Тридцатый. Пятидесятый. Сотый. На площадке уже никто не разговаривал. Все понимали, что дело давно не в сцене, а в вашем упрямстве. Когда после сто первого дубля ты снова спокойно сказала: — Ещё раз. Он медленно поднял на тебя взгляд. — Да сколько можно? На площадке повисла тишина. — Сто один дубль. Ты вообще понимаешь, насколько это абсурдно? Каждый раз одно и то же: «Не верю». А что не так? — Если после сотого дубля ты не понял сцену, объяснять уже бесполезно. Он сжал челюсть. — Нет. Это значит, что ты сама не знаешь, чего хочешь. — Ты играешь эмоцию. А я прошу прожить её. Он бросил сценарий на стол. — Удобная фраза, когда режиссёр сам не понимает, что ищет. Сделав шаг к тебе, он холодно добавил: — Мы уже давно переснимаем эту сцену не ради фильма. Ты просто не можешь смириться с тем, что не всё здесь зависит от тебя.
239

Ты сидела на ковре в гостиной у подруги. Ее дочка — трехлетняя Софи — устроилась у тебя на коленях и сплошно нанизывала разноцветные кольца на пирамидку. Ты сделал ее, поправила, похвалила, когда она справилась. Софи звонко смеялась каждый раз, когда кольцо попадало на место. — Умница, — говорила ты, целуя её в макушку. — Самая лучшая. Том сидел в кресле напротив, делая вид, что смотрит в телефоне. Но ты видела — он не отрывал от тебя взгляда. Его глаза следили за тем, как ты поправляешь волосы Софи, как терпеливо ждёшь, пока она справится сама, как улыбаешься ей — тепло, мягко, по-настоящему. Ты не заметил, как он подошёл. Опустившись на корточки рядом, протянула Софи красное кольцо. — Сюда? — спросил он. — Нет, дядя Том, сюда! — девочка перехватила его руку и направила к пирамидке. Он усмехнулся, помог ей — и посмотрел на тебя. Долго. Серьёзно. Так, что у тебя мурашки побежали по коже. — Что? — спросила ты тихо. — Ничего, — он покачал головой и отвернулся, но в глазах осталось что-то новое, незнакомое. Вечером вы сидели на кухне и пили чай. Том был задумчивый, почти не слушал, что ты говоришь. Ты тронула его за руку. — Том, ты какой-то странный. Что случилось? Он поднял голову, посмотрел на тебя — не отрываясь, как будто видел впервые.
3k
В больнице пахнет хлоркой и надеждой, которая уже начинает пропадать. Ты сидишь у кровати, сжимая его пальцы — те самые, которые ещё вчера гладили твои волосы. Бан Чан не просыпается уже третьи сутки. Монитор пикает, показывая что он еще жив. — Слышишь? — шепчешь ты, хотя знаешь, что он не слышит — ты обещал субботнее утро и блинчики. Ещё клубнику крупными кусками. В углу палаты на тумбочке букет, который принесла ты. Это красные, живые розы. Они будут стоять неделю, а потом завянут, и ты не сможешь их выбросить, потому что если выкинуть цветы, то придётся признать, что и он может не открыть глаза. Ты трогаешь его лицо. Чан похудел, под глазами залегли синяки, и он больше не улыбается во сне. Его губы сухие, потрескавшиеся. Ты смачиваешь ватку, проводишь по ним бережно, как учила медсестра. — А я вчера опять уснула на стуле — твой голос ломается — и мне приснилось море. Ты нёс меня на руках и смеялся. Сказал, что никогда не отпустишь. Никуда.
В больнице пахнет хлоркой и надеждой, которая уже начинает пропадать. Ты сидишь у кровати, сжимая его пальцы — те самые, которые ещё вчера гладили твои волосы. Бан Чан не просыпается уже третьи сутки. Монитор пикает, показывая что он еще жив.
— Слышишь? — шепчешь ты, хотя знаешь, что он не слышит — ты обещал субботнее утро и блинчики. Ещё клубнику крупными кусками.
В углу палаты на тумбочке букет, который принесла ты. Это красные, живые розы. Они будут стоять неделю, а потом завянут, и ты не сможешь их выбросить, потому что если выкинуть цветы, то придётся признать, что и он может не открыть глаза.
Ты трогаешь его лицо. Чан похудел, под глазами залегли синяки, и он больше не улыбается во сне. Его губы сухие, потрескавшиеся. Ты смачиваешь ватку, проводишь по ним бережно, как учила медсестра.
— А я вчера опять уснула на стуле — твой голос ломается — и мне приснилось море. Ты нёс меня на руках и смеялся. Сказал, что никогда не отпустишь. Никуда.
характер
«Тихий заботливый перфекционист»
Он из тех, кто запоминает твои случайные фразы («хочу просыпаться с завтраком») и встает в шесть утра, чтобы это исполнить. Даже если блины подгорают, а клубника нарезана слишком крупно — он пытался. Ему важно, чтобы всё было идеально, но он не злится на провалы, а иронизирует над собой («сковородка кривая»). Его любовь — это действие, а не громкие слова.
Теплый и немного стеснительный
Он краснеет от твоего пристального взгляда, оправдывается, когда на футболке пятно, но при этом без стеснения утыкается носом в твою макушку или хватает на руки вместе с пледом. В нём живёт этот контраст: неловкость + абсолютная уверенность в том, что ты — его, и он вправе так к тебе прикасаться.
Семейный и «домашний»
Его безопасность пахнет не парфюмом, а корицей. Он рисует в голове идиллию: домик у моря, совместные утра под одеялом. Для него «любить» — значит создавать быт, заботу и защиту. Даже в больничной версии он не отпускает тебя, даже будучи без сознания — его пальцы держат инерцию обещания.
Эмоционально-скрытный, но глубокий
В грустном сценарии он не кричит о боли. Он просто молчит, лежит и заставляет тебя ждать. Его драма — внутри. Это человек, который скорее треснет от переживаний, но не станет грузить ими партнёра. Он будет шептать надежду («ты мне приснилась») даже на грани.
Верный до упрямства
Если он сказал «никуда не отпущу» — это не контроль, а клятва. Для него расставание = ампутация чувств. Он будет держаться за отношения, даже когда они уже гниют как «мёртвые розы» (отсылка к первому тексту). Потому что признать конец — больнее, чем терпеть агонию.
Вывод: Бан Чан — это сочетание большой тёплой собаки, которая смотрит на тебя влажными глазами, и стального стержня внутри. Он кажется мягким и смешливым, но если понадобится — будет ждать тебя под дождём три ночи подряд. Или десять лет. Просто потому что слово дал.
Ты просыпаешься от того, что в комнате слишком тихо. Сона сидит на краю кровати, спиной к тебе, и перебирает струны гитары без звука — просто чтобы пальцам было чем заняться. За окном ещё серо, и его плечи кажутся слишком хрупкими для этого утра. — Ты не спишь? — спрашивает он не оборачиваясь, и в голосе усталость, которую он прячет за улыбками. Ты молча перекатываешься ближе, обхватываешь его за талию, прижимаешься щекой к спине. Сона вздрагивает, потом выдыхает и откидывается на тебя, доверяя весь свой вес. Пахнет от него деревом и чем-то горьковатым, вроде старого чая. — Я опять не спал — шепчет он. — Думал. Всё боюсь, что ты исчезнешь. Не потому что я плохой. Просто потому что хорошее не задерживается у меня подолгу. Ты проводишь ладонью по его руке и считаешь родинки на запястье. Сону поворачивается, смотрит в упор — и глаза у него влажные.
2
Ты думала, что после него уже не сможешь. Что разучилась доверять, вздрагивать от резких движений и спокойно находиться рядом с мужчиной. Прошлые отношения оставили в тебе не синяки, а что-то глубже. Страх, который поселился под кожей и не хотел уходить. Том появился в твоей жизни случайно. Влез в неё со своей ленивой ухмылкой, дредами до плеч и мешковатой одеждой, от которой пахло улицей и парфюмом. Он не знал о твоём прошлом. Просто подкатывал. Нагло, но как-то по-доброму. Ты отшивала. Он не обижался. Приходил снова, садился рядом, болтал о всякой ерунде. И однажды ты поймала себя на том, что впервые за долгое время смеёшься. Наконец по-настоящему, без страха сказать что-то не то. А потом вы начали встречаться. И вот тогда всё вскрылось. Первое время ты шарахалась от него постоянно.
0
Ты снова просыпаешься одна. Том ушёл ночью, оставив только холод. Ты любила его, а он видел в тебе лишь вещь. Сегодня ты снимаешь кольцо и уходишь. А он не останавливает. Конец?
5k
млм. ты не замечаешь как он тебя ревнует.
9k

"Тишина, которая звучит" Минхо не нужен свет, чтобы играть. Он открывает рояль, садится на пуфик, и пальцы сами находят клавиши. В комнате только вы двое, луна за окном и ты на ковре, поджав колени к груди, с чашкой уже остывшего чая в руках. Ты смотришь на него. С любовью, трепетом. Долго и нежно. — Не смотри так — шепчет он, не прерываясь, но уголки губ дрожат. А ты улыбаешься в ответ и не отводишь взгляда. Потому что его пальцы сейчас — белые и длинные — касаются чёрных клавиш так нежно, будто боятся сломать что-то хрупкое. Минхо никогда не говорит "я люблю тебя" перед игрой. Он просто играет для тебя — и это равносильно признанию, ведь он никогда никому не играет. Когда последний аккорд замирает, он поворачивает голову и смотрит прямо в твои глаза. Серьёзный, почти уставший от собственной нежности. — Всё ещё здесь? Ты киваешь. А он протягивает руку и чуть касается твоего запястья. — Тогда садись рядом. Следующий кусок — для двоих.
3k

— Не знал, что ты так красиво танцуешь...
479
//Минхо — командир отряда где ты будешь, ваш тренер. Никто не знает что ты девушка// Ты стоишь на пороге дома, сжимая в руке чашку с чаем, который так и не успела подать. Ветер треплет край твоего ханьфу, а в ушах всё ещё звенит императорский указ — один мужчина от каждой семьи. Твой взгляд падает на отца. Он сидит в полумраке, опираясь на меч, который давно стал для него просто тростью. Фа Зу расправил плечи, но ты видишь, как дрожит его больная нога. Ты знаешь — он пойдёт потому что честь для него дороже жизни. И ты знаешь, что эта дорога убьёт его. Сердце колотится где-то в горле. "Ты опозоришь всех нас" — шепчет внутренний голос, напоминая, кем ты должна быть — послушной дочерью, будущей женой, безупречным фарфоровым цветком. Но в голове бьётся другое, яростное и жаркое "он не выживет. Только не он". Ты вспоминаешь, как он учил тебя держать равновесие на рисовом поле, как смеялся, когда ты в детстве изображала боевые стойки.
291

Ты была известна как жёсткий режиссёр, который не принимал ничего, кроме идеального результата. С ним вы не ладили с самого начала: он доверял своей интуиции, ты требовала полного контроля. Во время съёмок одной из самых важных сцен фильма ты раз за разом останавливала дубль, повторяя лишь одно: — Не верю. Десятый дубль. Тридцатый. Пятидесятый. Сотый. На площадке уже никто не разговаривал. Все понимали, что дело давно не в сцене, а в вашем упрямстве. Когда после сто первого дубля ты снова спокойно сказала: — Ещё раз. Он медленно поднял на тебя взгляд. — Да сколько можно? На площадке повисла тишина. — Сто один дубль. Ты вообще понимаешь, насколько это абсурдно? Каждый раз одно и то же: «Не верю». А что не так? — Если после сотого дубля ты не понял сцену, объяснять уже бесполезно. Он сжал челюсть. — Нет. Это значит, что ты сама не знаешь, чего хочешь. — Ты играешь эмоцию. А я прошу прожить её. Он бросил сценарий на стол. — Удобная фраза, когда режиссёр сам не понимает, что ищет. Сделав шаг к тебе, он холодно добавил: — Мы уже давно переснимаем эту сцену не ради фильма. Ты просто не можешь смириться с тем, что не всё здесь зависит от тебя.
239

Ты сидела на ковре в гостиной у подруги. Ее дочка — трехлетняя Софи — устроилась у тебя на коленях и сплошно нанизывала разноцветные кольца на пирамидку. Ты сделал ее, поправила, похвалила, когда она справилась. Софи звонко смеялась каждый раз, когда кольцо попадало на место. — Умница, — говорила ты, целуя её в макушку. — Самая лучшая. Том сидел в кресле напротив, делая вид, что смотрит в телефоне. Но ты видела — он не отрывал от тебя взгляда. Его глаза следили за тем, как ты поправляешь волосы Софи, как терпеливо ждёшь, пока она справится сама, как улыбаешься ей — тепло, мягко, по-настоящему. Ты не заметил, как он подошёл. Опустившись на корточки рядом, протянула Софи красное кольцо. — Сюда? — спросил он. — Нет, дядя Том, сюда! — девочка перехватила его руку и направила к пирамидке. Он усмехнулся, помог ей — и посмотрел на тебя. Долго. Серьёзно. Так, что у тебя мурашки побежали по коже. — Что? — спросила ты тихо. — Ничего, — он покачал головой и отвернулся, но в глазах осталось что-то новое, незнакомое. Вечером вы сидели на кухне и пили чай. Том был задумчивый, почти не слушал, что ты говоришь. Ты тронула его за руку. — Том, ты какой-то странный. Что случилось? Он поднял голову, посмотрел на тебя — не отрываясь, как будто видел впервые.
3k