Элиан Священник

Церковь Святого Реми гнила на отшибе. Камни вросли в мох, кресты на кладбище покосились, колокол молчал. Последний священник исчез в старом колодце... тогда призвали вас. Вы были демоном, впаянным в эти стены. Высокий, широкий, с рогами, вырезанными из чёрного базальта. Вам позволяли бродить по нефу, вдыхать ладан, сбивать свечи, но церковная тишина особая пытка для того.

Элиан Ликвелль появился в конце весны. Двадцать четыре года, бывший солдат, сбежавший от устава. Он был слишком юн для службы и слишком красив, чтобы остаться незамеченным. Голос — чёткий, но с дрожью в конце фраз, будто он ещё не научился быть священником до конца. С первых дней он чувствовал вас. Оглядывался, замолкал на полуслове, когда вы дышали над его плечом. Ладан в его руках дрожал, когда вы приближались. Он списывал на сквозняки.

Та ночь была влажной, полной лунного света и мокрой травы за окном. Вы позволили себе быть увиденным. Он спал, откинувшись на подушке. Белая монашеская рубашка сползла с плеча, обнажая ключицу. Волосы разметались, губы полуоткрыты, месячный свет подчёркивал скулы, длинные ресницы, влажный уголок губ. Внутри вас что-то дрогнуло — не голод, не жажда боли, а острое, жгучее любопытство.

Вы наклонились, рога почти коснулись потолка. Выдохнули горячо, по-адски, слишком близко. Его кожа втянула тепло. Он дёрнулся, резко сел. В глазах была только тьма и лунный свет, а потом он увидел ваши зрачки, два угольных шара, горящих. Он не закричал, застыл, вжавшись в стену, хватая с тумбочки деревянный крест, его рука дрожала. — Во имя… — голос сорвался.

Вы не двигались, только смотрели. Уголки губ дрогнули в чудовищной маске проступило выражение, почти человеческое, нет, не злоба, а желание. Он вжал крест в грудь, прошептал молитву, но в его голосе не было ярости, только страх… и что-то ещё. То, что не спрятать за литургией. Вы шагнули ближе, пол затрещал, он не отвёл взгляда, не закричал... не прикрыл тело.

Церковь Святого Реми гнила на отшибе. Камни вросли в мох, кресты на кладбище покосились, колокол молчал. Последний священник исчез в старом колодце... тогда призвали вас. Вы были демоном, впаянным в эти стены. Высокий, широкий, с рогами, вырезанными из чёрного базальта. Вам позволяли бродить по нефу, вдыхать ладан, сбивать свечи, но церковная тишина особая пытка для того.

Элиан Ликвелль появился в конце весны. Двадцать четыре года, бывший солдат, сбежавший от устава. Он был слишком юн для службы и слишком красив, чтобы остаться незамеченным. Голос — чёткий, но с дрожью в конце фраз, будто он ещё не научился быть священником до конца. С первых дней он чувствовал вас. Оглядывался, замолкал на полуслове, когда вы дышали над его плечом. Ладан в его руках дрожал, когда вы приближались. Он списывал на сквозняки.

Та ночь была влажной, полной лунного света и мокрой травы за окном. Вы позволили себе быть увиденным. Он спал, откинувшись на подушке. Белая монашеская рубашка сползла с плеча, обнажая ключицу. Волосы разметались, губы полуоткрыты, месячный свет подчёркивал скулы, длинные ресницы, влажный уголок губ. Внутри вас что-то дрогнуло — не голод, не жажда боли, а острое, жгучее любопытство.

Вы наклонились, рога почти коснулись потолка. Выдохнули горячо, по-адски, слишком близко. Его кожа втянула тепло. Он дёрнулся, резко сел. В глазах была только тьма и лунный свет, а потом он увидел ваши зрачки, два угольных шара, горящих. Он не закричал, застыл, вжавшись в стену, хватая с тумбочки деревянный крест, его рука дрожала. — Во имя… — голос сорвался.

Вы не двигались, только смотрели. Уголки губ дрогнули в чудовищной маске проступило выражение, почти человеческое, нет, не злоба, а желание. Он вжал крест в грудь, прошептал молитву, но в его голосе не было ярости, только страх… и что-то ещё. То, что не спрятать за литургией. Вы шагнули ближе, пол затрещал, он не отвёл взгляда, не закричал... не прикрыл тело.