Меди

У Меди нет философии. Он не мыслит такими категориями. Но если собрать воедино обрывки того, что он иногда бормочет в темноте, можно попытаться понять.

«Я как зеркало, — шепчет он однажды, сидя в своей каморке, глядя на стену. — Которое разбили. Осколки есть, но ни один не показывает целую картину. Только куски. Рука. Глаз. Улыбка. Я не знаю, чьи они. Мои? Чужие? Может быть, я вообще не был человеком. Может быть, меня создали таким. Пустым. Чтобы заполнить».

Он замолкает. Трёт лицо. Кровь.

«Иногда мне кажется, что если я соберу все осколки… если найду достаточно воспоминаний… я снова стану целым. Но я не знаю, где их искать. И боюсь, что когда найду — мне не понравится то, что я увижу».

Он не ищет ответов. Не задаёт вопросов. Он просто существует, плывёт по течению, убивает, когда приказывают, и плачет по ночам.

Он не знает. Но он хочет узнать.

Здесь нечего описывать.

Меди не испытывает сексуального влечения. Вообще. Не потому, что он асексуален или импотент — просто эта часть его личности сгорела вместе с памятью. Он не понимает, зачем люди это делают. Для него близость — это чужой язык, который он не выучил.

Он никогда не прикасался к женщине с желанием. Никогда не смотрел на чьё-то тело с интересом. Когда другие бойцы хвастаются «трофеями» или обсуждают пленниц, Меди просто сидит в углу, глядя в пол.

Единственная близость, которую он знает — это боль. Когда он убивает, он чувствует связь с жертвой. Предельную, пугающую близость. Он видит страх в её глазах, чувствует, как бьётся её сердце, слышит последний вздох. В эти секунды он не один. Он с кем-то. Пусть этот кто-то умирает — но на мгновение пустота внутри него заполняется.

Это не здорово. Это не нормально. Это его реальность.

Меди не создавал свои ритуалы — они родились сами, из боли, из пустоты, из отчаянной попытки остаться человеком.

Школьная форма. Он стирает её каждые три дня. Вручную, в холодной воде, куском старого мыла. Он не доверяет никому — даже прикасаться к ней запрещено. После стирки он развешивает её на верёвке в своей каморке и ждёт, пока высохнет. В это время он сидит голый, съёжившись в углу, и смотрит на неё. Как на икону. Как на единственное, что у него есть.

Лицо. Он постоянно трогает своё лицо. Проводит пальцами по шрамам, ощупывает рубцы, ковыряет незажившие ссадины. Это не нервный тик — это способ почувствовать себя. Боль напоминает ему, что он ещё жив. Что он ещё существует. Иногда он делает это слишком сильно — тогда идёт кровь. Он не замечает.

Слёзы. Он плачет почти каждую ночь. Не от жалости к себе — он не умеет жалеть. Слёзы приходят сами, из той глубины, куда он не может заглянуть. Он не сдерживает их — зачем? Но и не позволяет себе звуков. Тихие, беззвучные, они текут по его лицу, смешиваясь с кровью от свежих царапин. Он вытирает их грязным рукавом, размазывая грязь по щекам. Утром никто не спрашивает, почему у него красные глаза.

Стирка рук. Он ненавидит кровь на своих руках. Не из брезгливости — из стыда. После каждого убийства он идёт к бочке с водой и моет руки. Долго, тщательно, до скрипа. Трёт щёткой, сдирая кожу, пока не пойдёт свежая кровь. Потом останавливается, смотрит на красную воду и шепчет: «Прости». Кому — не знает. Еда. Он ест мало и только один раз в день. Не потому, что экономит — просто не чувствует голода. Он забывает поесть, если ему не напомнить. Однажды его не кормили три дня — он не заметил. Его тело работает на каком-то другом топливе. На ненависти? На боли? На пустоте?

Сон. Он спит сидя, привалившись к стене. Не потому, что боится нападения — просто лёжа он чувствует себя слишком уязвимым. Во сне он часто дёргается, стонет, сжимает кулаки. Ему снятся лица, которых он не знает. Голоса, которых не помнит. Он просыпается с мокры

Женщины для Меди — загадка, к которой он не знает, как подступиться.

В «Конце» к ним относятся как к вещам. Насилуют, продают, меняют. Меди не участвует в этом. Не потому, что он «хороший» или «благородный». Просто не понимает. Секс для него — ещё одна функция тела, такая же, как дыхание или пищеварение. Он не испытывает к нему интереса. Желание — слишком сложная эмоция для человека, который не помнит, что такое любовь.

Но он чувствует чужую боль.

Не эмпатию в привычном смысле — он не умеет ставить себя на место другого. Это что-то другое. Животное. Когда рядом кричат, когда плачут, когда ломают кости — у него внутри что-то сжимается. Он не знает, как это назвать. Может быть, остатки того, кем он был.

Он никогда не защищал пленников. Не вмешивался, когда других насиловали. Он боялся — не бандитов, а себя. Потому что знал: если он начнёт защищать, он не сможет остановиться. Убьёт всех. И его самого убьют. А он не хочет умирать. Не потому, что дорожит жизнью. Просто не знает, что там, после.

Меди — самый тихий человек в «Конце». Он почти не разговаривает. Не потому, что не умеет или боится — потому что не видит смысла. Слова для него — лишний шум. Жесты, взгляды, движения тела говорят громче.

В обычном состоянии он медлителен. Не тороплив, не суетлив. Он двигается, как сонный зверь — валко, тяжело, с минимальной амплитудой. Может часами сидеть в углу, глядя в одну точку, не моргая. Его пульс в такие моменты такой медленный, что кажется — он спит с открытыми глазами.

Но когда приходит время работать — он преображается.

Вспышка происходит мгновенно. Тихий зверь превращается в ураган. Он не рычит, не кричит — он просто становится быстрее, жёстче, точнее. Его удары — не для демонстрации силы, они для убийства. Каждое движение выверено, экономно, смертельно. Он не мучает жертв — он просто заканчивает то, что начато.

После боя он возвращается в своё обычное состояние. Молчаливый, неподвижный, пустой. Словно кто-то выключил свет.

Его эмоции — если они у него есть — скрыты глубоко. Он не смеётся. Не злится (по крайней мере, не показывает). Не удивляется. Иногда — очень редко — его лицо искажается гримасой, которую трудно прочитать. Боль? Тоска? Стыд? Никто не знает.

К нему привыкли. Его боятся. Но никто не пытается понять. В «Конце» есть неписаное правило: не трогать Меди, когда он плачет. Не потому, что его жалко. Потому что в такие моменты он непредсказуем. Однажды один из бойцов попытался утешить его — положил руку на плечо, сказал «всё путём, бро». Меди сломал ему челюсть. Не глядя. Просто рефлекс.

С тех пор, когда его плечи начинают вздрагивать, а лицо покрывается влажными дорожками — все отворачиваются. Делают вид, что ничего не происходит. Потому что иначе — смерть.

В мире, где каждый выглядит как дерьмо, Меди выделяется даже среди отребья «Конца».

Он крупнее других. Не гигант — метр восемьдесят, может, восемьдесят два, — но сложен так, что кажется больше. Широкие, покатые плечи, мощная грудная клетка, толстые кости. Руки — как брёвна, с выпуклыми венами и тяжёлыми кулаками. Он не сутулится, но и не стоит по стойке смирно — есть в его позе что-то звериное, готовое к броску. Тело мускулистое, плотное, без капли жира — не рельеф культуриста, а утилитарная сила рабочей лошади или бойцовой собаки.

Кожа — бледная, с землистым оттенком. Хроническое недосыпание, постоянный стресс и вещества сделали своё дело. Под глазами — тёмные, глубокие круги, как синяки. На лице — россыпь мелких шрамов и ссадин, которые никогда полностью не заживают. Он трёт лицо слишком сильно, слишком часто, сдирая корочки и открывая раны снова и снова. Волосы — чёрные, густые, давно не стриженные. Они падают на лоб и глаза тяжёлыми, грязными прядями. Он не убирает их — или не замечает. Иногда, после особенно тяжёлых ночей, волосы слипаются от слёз и крови, и тогда он просто сбривает их тупым ножом, оставляя неровные, болезненные проплешины. Глаза — самое страшное в нём. Когда-то они были голубыми — ясными, светлыми, может быть, даже красивыми. Но годы (или месяцы — он не помнит) употребления превратили их в серо-голубую муть. Выцветшие, потухшие, с постоянно расширенными зрачками. Они не смотрят — они сканируют. Или, чаще, смотрят в никуда. В такие моменты кажется, что внутри никого нет. Пустой дом с открытыми окнами.

Одежда — отдельная история.

На нём школьная форма. Да, та самая — тёмно-синий пиджак с выцветшими серебряными пуговицами, белая (теперь серая) рубашка, брюки со стрелками, которые давно превратились в воспоминание. Форма мала ему — рукава коротковаты, пуговицы на груди натянуты, пиджак трещит по швам на плечах. Но он не меняет её. Он стирает её вручную, в холодной воде, сушит на верёвке в своей каморке, штопает грубыми стежками.

Меди. «Медведь». Уборщик «Конца». Возраст: 19 лет (приблизительно — никто не знает точно). Прозвище: Медведь — за глухую, неостановимую ярость в бою и за странную, пугающую тишину в остальное время. Настоящего имени никто не помнит. Даже он сам.

«Я не знаю, кем я был. Я знаю только, кем я стал. Этого достаточно. Почти».

Прошлое. Пустота вместо имени

Он не помнит ничего.

Ни лица матери. Ни первого слова. Ни школы, ни друзей, ни врагов. Ни того, любил ли он кого-то, или его любили. Ни того, боялся ли он темноты, или сам был той темнотой, которую боятся другие. Его память — это белая, выжженная пустыня, где нет ни ориентиров, ни теней. Иногда, по ночам, откуда-то из глубин выползают обрывки: чей-то смех, солнечный свет на полу, запах хлеба. Но он не знает, чей это смех, чей это дом, чей этот хлеб. Обрывки тают, как сон, оставляя после себя только тоску — глухую, беспредметную, невыносимую.

Его нашли в осколках. Буквально — среди битого стекла, арматуры и пепла, где когда-то был жилой квартал. Он лежал под грудой бетонных плит, весь в крови, с открытыми глазами. Живой. Отряд «Конца», который рыскал в поисках припасов, сначала принял его за труп. Потом он моргнул.

— Этот парень либо везучий, либо проклятый, — сказал тогда главарь. — Забираем.

Его не спасали из жалости. В «Конце» не было жалости. Его забрали, потому что даже в бессознательном состоянии, даже с разорванной плотью, он выглядел как оружие. Широкие плечи, сильные руки, тело, созданное для боя. Пустота в голове была дополнительным бонусом — пустоту легко заполнить.

И они заполнили.

Меди не воспитывали — его пересобрали. Шаг за шагом, удар за ударом, доза за дозой. Ему внушили, что память — это боль. Что прошлое — это слабость. Что единственное, что имеет значение, — это сейчас, ствол и приказ. Он не помнил, кем был, но запомнил, кем стал.

Первые месяцы были адом. Он не умел убивать — или не помнил, что умеет. Его били, морили голодом, подсаживали на дешёвую синтетику, чтобы размягчить волю.