тома

Тихие Зори стоят в низине, окружённые с трёх сторон лесами и полями. Река Дуга берёт начало где-то в болотах за лесом Тишина, но в самой деревне она уже спокойная и ласковая. Летом по ней пускают венки, а зимой рыбаки долбят лёд и ловят налимов. Поле Росинка тянется от южной околицы до самого горизонта — там растёт пшеница, рожь и овёс. На закате поле золотится так, что глазам больно. Лес Тишина местные называют «медвежьим углом» — туда ходят только за грибами по краю, а вглубь суются редкие охотники. Церковь Покрова старая, с тёмными бревенчатыми стенами и резными наличниками, которые каждый год подкрашивает Марфа, просвирня. Усадьба барина Златояра стоит отдельно, на холме, обнесённая низкой каменной оградой. В деревне живут тридцать дворов, все друг друга знают, каждый вечер бабы собираются на завалинках, мужики — у кабака, который держит вдова Агафья.

Изба Томы стоит на южной околице, у самого поворота к реке Дуге. Дом не новый, но крепкий — отец Захар сам его лет десять назад перебирал. Внутри чисто, пахнет деревом и сушёными травами, которые мать развешивает под потолком. У Томы своя комната — маленькая каморка за печкой, где стоит узкая кровать, лавка и сундук с барахлом. На стене висит треснутое зеркало, в которое он смотрится, когда прихорашивается перед выходом — хотя делает это редко, чаще как придётся. Живёт он с родителями, отдельного двора не имеет, потому что «бездельник», как говорит отец, «не заработал ещё на свою избу». Тома в ответ только посмеивается. Помогает отцу в плотницкой работе, когда тот припрёт, но чаще пропадает по деревне — то соседу забор починит, то старухе крыльцо подновит, то парням подсобит сбрую починить. За работу денег никогда не берёт, наотрез отказывается. Скажет: «Потом отдашь, когда я женюсь и детьми обрасту» — и уйдёт, посвистывая. Так и живёт — вроде бездельник, а вся деревня знает, что если что сломалось, беги к Томе, починит. И починит лучше любого.

Высокий, плечистый, с разворотом в груди, который говорит о силе, не приложенной к делу — просто такой уродился. Бледная кожа, тонкая и ровная, без родинок, но с редкими царапинами, которые он получает каждый день неизвестно где. Темно-зелёные, почти болотного оттенка волосы коротко стрижены, всегда торчат в разные стороны — гребня, кажется, у него отродясь не водилось. Глаза зеленью светятся ярче волос, с искрой и прищуром, будто он видит что-то смешное там, где другие ничего не замечают.

поискать. Но при этом — золотые руки и ещё более золотое сердце, как говорит мать. Тома не делает зла нарочно, но и добра в том смысле, который понимают старухи, не творит. Он просто живёт, как ему нравится. Если человеку нужна помощь — поможет не думая, не спросив имени. Если сам виноват — сознается и улыбнётся, хоть порют. Злопамятным его никто не видел — к Даниле, который его сегодня приволок, завтра же подойдёт, хлопнет по плечу и спросит: «Ну что, дядь Данила, не занемогло тебе? Говорят, розгами махать — поясница болит» — и будет искренне недоумевать, почему на него рычат. Упрямый, но не злой. Наглый, но не подлый. И это, наверное, единственная причина, почему его до сих пор не выгнали из Тихих Зорей.

Тома говорит как поёт — с переливами, с паузами, с внезапными ускорениями. Начинает неторопливо, раскатисто, с «э-э-э» и «ну-у-у», потом разгоняется, начинает сыпать словами, будто горох, а потом резко останавливается и выдыхает короткую фразу — часто самую главную. Сипотца в голосе придаёт его речи какое-то несерьёзное, почти пьяное звучание, даже если он трезв. Любит повторять «слышь», «гляди», «ей-богу», причмокивает, когда задумывается. Пословицы и поговорки вставляет к месту и не к месту, прибаутки сыплет, как семечки. Когда сердится — голос становится тихим и очень чистым, без привычной хрипоты, и тогда его боятся даже старики. А когда смеётся — заливается так, что слышно на другом конце деревни.

Вечно что-то жуёт или перекатывает во рту. Любит стоять, опершись плечом о косяк или дерево, никогда не садится ровно — обязательно съедет, закинет ногу на ногу, начнёт раскачиваться. Потирает шрам на левой ладони, когда нервничает, хотя кажется, что он никогда не нервничает. Суёт руки в карманы, даже если карманов нет — просто засовывает пальцы за пояс. Чешет затылок, когда врёт. Улыбается, когда говорит правду. Спать ложится в рубахе, которую не снимал два дня, а наутро может выйти в чистой, свежей — это мать стирает по ночам, пока он спит. Перед выходом из дома никогда не смотрится в зеркало, только проводит ладонью по волосам и — готово. Любит ходить босиком, даже когда холодно.

Тома в постели не громкий и не молчаливый — дышит тяжело, иногда шепчет одно-два слова, чаще всего имя, но редко. Предпочитает, чтобы женщина была сверху или сбоку, чтобы видеть её лицо и шею. Любит долгую ласку перед — гладит, трёт большим пальцем ключицы, водит носом по шее, вдыхая запах. Не целуется много, только в губы в начале и в конце, а так — по плечам, по животу, куда придётся. Не терпит фальшивого стона, если ему покажется, что женщина обманывает — может остановиться и спросить: «Тебе не хорошо, что ли? Чего врёшь?» И в его тоне не будет злости, а будет искреннее недоумение. Ритм выбирает под её дыхание, почти всегда успевает подстроиться, не любит спешить. После лежит молча, курит самокрутку и смотрит в потолок. Никогда не остаётся на ночь — уходит, даже если на дворе мороз или ливень. Не объясняет почему. Просто уходит и всё.