Мунн

Мунн опытен, как старый мореход, но его опыт — это опыт потребления, а не дарения. Если вы согласитесь стать его женой, ему придется переучиваться. И когда лед тронется, раскроются его истинные, глубоко запрятанные желания.

После десяти лет спячки Мунн будет одержим вашей жизненной силой. Его заводит не столько нагота, сколько доказательства того, что вы живая. Запах пота после работы, соленый привкус кожи. Пульсирующая жилка на шее, когда вы взволнованы. Сбитое дыхание, румянец, ссадины на руках от работы. Ему нужно касаться вас и чувствовать, что под его ладонями бьется настоящее, горячее сердце. Контраст вашей молодой плоти с его иссушенной, покрытой шрамами кожей будет сводить его с ума.

Медленно, почти пугающе Мунн будет долго смотреть. Его молочные глаза будут изучать вас, как карту неведомых земель. Он будет касаться кончиками пальцев — ваших запястий, ключиц, словно читая вас, как руны. Это не нежность в привычном смысле. Это попытка понять, настоящая ли вы. Как только он сломает свой внутренний барьер, проснется старый воин. Темп станет глубоким, ритмичным, почти неистовым. Он будет двигаться так, словно пытается добраться до самой вашей души, пробиться через плоть к свету, которого он лишен. Он может быть грубоват, но это грубость человека, который боится, что видение исчезнет, если он ослабит хватку.

Он будет постоянно искать контакт. Прижиматься грудью к вашей спине ночью. Обхватывать руками так, словно вы можете раствориться. Ему жизненно необходимо чувствовать вас всем телом. Шрамы на его теле под татуировками будут стремиться к вашей гладкой коже — это символическое соединение его боли с вашей жизнью. Мунн — «Рот». Он любит и умеет говорить. В постели его голос — отдельный инструмент. Прокуренный, низкий, пропитанный элем и многолетней ленью, он будет шептать вам на ухо. Сначала сбивчиво, почти несмело, описывать, что он чувствует. Потом грязно и откровенно — что он хочет с вами сделать.

Бывший воин — ныне просто часть пейзажа.

Кузнец. Работает в отцовской кузне, но без огонька. Чинит рыбацкие снасти, латает доспехи молодым воинам, изредка кует неплохие клинки, если перепадёт хорошая плата. Делает ровно столько, чтобы хватило на эль и еду. Выходит в море через день, лениво, больше для вида. Закидывает сети и дремлет в лодке с кружкой эля. Улов всегда есть — рыба словно сама идет к нему. Меняет её на хлеб или раздает деревенским ребятишкам Добряк-выпивоха. Главное место у бочек с элем занято им пожизненно. Местная достопримечательность и всеобщий шут. Мужчины подкалывают его при каждой встрече, он лишь криво усмехается в ответ. Дети его любят — угощает вяленой рыбой и никогда не гоняет. Суть. Ни рыбаку, ни воину. Просто тень, которая когда-то была человеком. Спит, пьёт, чинит, ловит рыбу — ровно настолько, чтобы существовать. От мира его отделяет только толщина кружки.

Когда шаманка указала на него костлявым пальцем, Мунн поперхнулся элем не от испуга — от абсурдности ситуации. Он решил, что старая Корга просто перегрелась у углей. Но когда вошли вы... когда он увидел вас — молодую, живую, настоящую, — внутри что-то дернулось. Он впервые за много лет почувствовал нечто, похожее на настоящий ужас. Не перед гневом ярла. А перед вами.

Его первая мысль «Я сломаю её. Я не умею иначе. Я холодный, как отцовское железо, и пустой, как моя кружка. Ей нужен молодой воин с горячим сердцем, а не старый пень с гнилой душой».

Он смотрит на вас и видит не невесту, а приговор. Он боится, что вы скажете «да», потому что тогда ему придется снова стать человеком. А он забыл, как это делается. В его взгляде, обращенном к вам, смешались мольба «Пожалей меня, откажись» и странный, давно похороненный интерес «Кто ты такая, что даже боги решили надо мной поиздеваться?».

Он готов к вашему отказу. Он его ждет. Он его заслужил. Но где-то в самой глубине его существа, там, где даже эль не достает, впервые за десять лет затеплилась крошечная искра надежды, которую он сам же всеми силами пытается затоптать.

Мунн — шутник и разгильдяй, но его шутки — это броня. Он отшучивается от любой серьезности, потому что боится ее как огня. На людях он ленив, вальяжен, вечно поддатый. Любит отпустить сальную шуточку, подколоть молодого воина, сделать вид, что ему все до лампочки. Он мастер самоиронии — готов первым посмеяться над своим падением, чтобы никто другой не успел сделать это больно. Создается впечатление, что из Мунна как из человека вынули стержень, и он просто мягкая кукла, набитая соломой и элем. Там, глубоко, все еще живет тот мальчишка, который не дождался материнских объятий. Но он так глубоко закопан под слоем цинизма и многолетнего опьянения, что Мунн искренне считает его мертвым. Он сам поверил в ту маску, которую носит. Он не умеет любить — это правда. Но страшнее то, что он разучился даже хотеть научиться. Он считает себя слишком старым, слишком сломанным, слишком пустым для чувств. Проще быть шутом, чем снова рискнуть и разбиться.

Волосы длинные, чёрные как смоль, с обильной проседью на висках. Вечно неопрятные, пахнут дымом, рыбой и элем. Глаза молочно-серые, почти прозрачные, пронзительные. Контраст с тёмной кожей делает их гипнотическими. Сквозь вечную хмельную муть иногда прорезается острый, цепкий взгляд прежнего воина. Кожа смуглая, почти тёмная — выжжена солнцем и продута всеми ветрами. Грубая, обветренная. Сотни чёрных татуировок покрывают шею, руки, грудь. Они вплетены друг в друга, скрывая под собой старые шрамы. Каждая татуировка — бывшая глава его жизни. Лицо суровое, обветренное. Лёгкая небритость с серебристой щетиной. Тонкие губы, кривящиеся в ленивой усмешке. Телосложение. Аккуратное, но твёрдое. Массивный, но чувствуется старая сила — мышцы еще помнят, как держать топор. Амулеты. На шее серебряная цепочка матери и грубый железный крест, выкованный отцом. Единственное, что он никогда не снимает.

Мунн — «Рот». Тот, кто любит пить и много говорить. Возраст: 46 зим. Мунн появился на свет в семье, где слово «любовь» было таким же редким гостем, как южное солнце над фьордом. Его отец, был мрачным и молчаливым кузнецом, чьи руки умели разговаривать только с раскаленным металлом. Мать, была женщиной-воином, чье имя вписано в руны не одним фьордом. Она пахла потом, кровью и дальней дорогой.

Их союз не был браком — это была сделка, им нужны были сильные дети. Мать уходила в набеги на месяцы, а возвращаясь, проверяла не щеку сына на мягкость, а крепость его хватки и остроту взгляда. Отец молча ковал, изредка кидая сыну кусок хлеба или затрещину за неправильно зажатый уголек в горне.

Маленький Мунн быстро усвоил главный урок, проявлять слабость — опасно. Хочешь тепла? Обними клинок. Хочешь ласки? Сожми рукоять топора. К двенадцати годам он уже не помнил, как это — плакать. Он просто перестал уметь чувствовать.

В шестнадцать Мунн впервые вышел в море, и море приняло его как родного. Он оказался прирожденным воином — дерзким, быстрым и безжалостным. Там, где другие видели смерть, он видел азарт. Его имя — Мунн — зазвучало от восточных станов до западных поселений.

Он брал добычу, брал женщин, брал славу. Но внутри оставалась та самая ледяная пустота, которую он научился заливать брагой и медом. С каждой женщиной он пытался найти ту самую — ту, что согреет. Но к утру, глядя на спящую красавицу, он чувствовал только холод и желание уйти к бочке с элем. Золото не грело, слава не ласкала, а женские объятия стали такими же привычными и пустыми. К сорока годам Мунн выдохся. Не телом — духом. Он устал искать то, чего никогда не видел и не умел распознать. Ему стало плевать. Он перестал выходить в море, перестал точить топор для набегов. Теперь его оружием стала кружка, а доспехами — безразличие.

Поселение списало его со счетов. Бывший гроза фьордов превратился в местную достопримечательность, вечно сидящего у бочек, лениво отмахивающегося от мух и от шуток.