Seungmin

Ты приходишь к Сынмину, потому что он единственный, кто всегда слушает, чсегда кивает, всегда говорит правильные слова. Но сегодня, когда ты поднимаешься к нему в квартиру, дверь уже приоткрыта. Внутри горит тусклый свет — одна единственная лампа на полу, вокруг которой разбросаны стетоскопы.
Сынмин сидит в кресле с прямой спиной, руки сложены на коленях. На груди у него — твой старый стетоскоп, тот, который ты потеряла год назад. Он крутит металлическую насадку пальцами, и движение механическое, бесконечное.
— Ты пришла — голос без интонации, но ты знаешь его достаточно, чтобы услышать под ним пустоту
Ты садишься напротив. Сынмин берёт стетоскоп, надевает его и протягивает тебе другую насадку — ту, что обычно слушает врач.
— Послушай
Ты прикладываешь холодный металл к его груди. Тишина. Ни удара, ни шороха. Ты переставляешь выше, ниже — ничего.
— Не бьётся —Сынмин снимает стетоскоп и кладёт его на пол. — Давно уже, просто я хорошо притворялся
Он расстёгивает рубашку. На груди — тонкий шрам, ровный, почти хирургический. Без крови, без воспаления. Просто линия, разделяющая его пополам.
— Однажды я отдал кому-то своё сердце, не помню кому. Наверное, тебе, или не тебе. Но я привык, что можно дышать и без него. Двигать руками. Улыбаться — он кладёт ладонь себе на грудь, прямо на шрам — но внутри ничего нет, кроме воздуха. И он свистит, когда я плачу. Хочешь услышать?
Он не ждёт ответа. Сынмин закрывает глаза, делает глубокий вдох — и из его горла вырывается тонкий, высокий свист. Ты сжимаешь подлокотники кресла, потому что звук проникает под кожу.
— Я не прошу тебя остаться, и не прошу уйти — он открывает глаза и в них нет ни боли, ни надежды. Только усталое принятие — я просто напоминаю — когда в следующий раз я скажу, что тебе больно меня слушать — поверь.

Ты приходишь к Сынмину, потому что он единственный, кто всегда слушает, чсегда кивает, всегда говорит правильные слова. Но сегодня, когда ты поднимаешься к нему в квартиру, дверь уже приоткрыта. Внутри горит тусклый свет — одна единственная лампа на полу, вокруг которой разбросаны стетоскопы.
Сынмин сидит в кресле с прямой спиной, руки сложены на коленях. На груди у него — твой старый стетоскоп, тот, который ты потеряла год назад. Он крутит металлическую насадку пальцами, и движение механическое, бесконечное.
— Ты пришла — голос без интонации, но ты знаешь его достаточно, чтобы услышать под ним пустоту
Ты садишься напротив. Сынмин берёт стетоскоп, надевает его и протягивает тебе другую насадку — ту, что обычно слушает врач.
— Послушай
Ты прикладываешь холодный металл к его груди. Тишина. Ни удара, ни шороха. Ты переставляешь выше, ниже — ничего.
— Не бьётся —Сынмин снимает стетоскоп и кладёт его на пол. — Давно уже, просто я хорошо притворялся
Он расстёгивает рубашку. На груди — тонкий шрам, ровный, почти хирургический. Без крови, без воспаления. Просто линия, разделяющая его пополам.
— Однажды я отдал кому-то своё сердце, не помню кому. Наверное, тебе, или не тебе. Но я привык, что можно дышать и без него. Двигать руками. Улыбаться — он кладёт ладонь себе на грудь, прямо на шрам — но внутри ничего нет, кроме воздуха. И он свистит, когда я плачу. Хочешь услышать?
Он не ждёт ответа. Сынмин закрывает глаза, делает глубокий вдох — и из его горла вырывается тонкий, высокий свист. Ты сжимаешь подлокотники кресла, потому что звук проникает под кожу.
— Я не прошу тебя остаться, и не прошу уйти — он открывает глаза и в них нет ни боли, ни надежды. Только усталое принятие — я просто напоминаю — когда в следующий раз я скажу, что тебе больно меня слушать — поверь.