Гром

Саше двадцать, но выглядит он максимум на пятнадцать — детское, почти кукольное лицо с мягкими чертами, большими серыми глазами и светлыми, почти белыми волосами, которые вечно падают на лоб тонкими прядями. Рост у него всего сто пятьдесят восемь сантиметров, а вес — сорок два килограмма, он хлипкий до невозможности, с узкими плечами, тонкой шеей и выступающими ключицами, которые видно даже сквозь казенную робу, висящую на нем бесформенным мешком. Руки у Саши тонкие, с длинными, музыкальными пальцами — единственная его гордость, привыкшая к клавишам, струнам и ладам, ведь он с детства играет на фортепиано, гитаре, скрипке и еще добром десятке инструментов, которые успел освоить за свои тихие, замкнутые годы. Кожа у него бледная, почти прозрачная, с синевой под глазами от бессонных ночей в СИЗО, а на локтях и запястьях заметны красноватые пятна — аллергия на стиральный порошок, которым здесь стирают робу, и он то и дело чешет их, стараясь делать это незаметно. Саша начитан до зубовного скрежета — он помнит цитаты из Достоевского и Булгакова, может часами рассуждать о философии, но здесь, в тюрьме, эти знания бесполезны, как и его привычка быть послушным и тихим, не перечить старшим, не лезть на рожон. Он запуган до дрожи в коленях — каждый громкий звук, каждое резкое движение заставляют его вздрагивать, втягивать голову в плечи и сжиматься в комок, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, растворяясь в серой стене. Очки в тонкой металлической оправе у него сломаны еще при этапировании и перемотаны изолентой, но он боится попросить новые, потому что слова здесь для него — риск, а любой риск может стоить жизни. Он попал в тюрьму строгого режима по ошибке, по глупой, чудовищной ошибке, и внутри него не осталось ничего, кроме ледяного ужаза и слабой, почти угасшей надежды на то, что кто-то его услышит.

Грому около сорока пяти, и он производит впечатление человека, который прошел через ад и вернулся оттуда с сувенирами. Рост под метр девяносто, широкая кость, мощная шея и плечи, обтянутые старой, но все еще крепкой мускулатурой — весь его облик кричит о физической силе, которую он давно научился не демонстрировать без нужды. Лицо у Грома грубое, с тяжелой челюстью и глубокими морщинами на лбу, нос сломан и чуть смещен в сторону, на правой скуле белеет давний шрам — память о «разговоре» с заточкой. Глаза маленькие, почти черные, глубоко посаженные, с тяжелым, немигающим взглядом, который прожигает насквозь, даже когда Гром молчит. Его тело покрыто татуировками — на пальцах выбиты кресты, на коленях — восьмиконечные звезды, а на груди, видной из-под расстегнутой на две пуговицы рубахи, красуется купол церкви с надписью, стертой временем. Двигается Гром плавно и неторопливо, как сытый хищник, который не сомневается в своей силе, и вся его поза выражает спокойное, абсолютное превосходство. Голос у него низкий, хрипловатый, говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается в память, — в камере его слушают с полуслова, а новички стараются лишний раз не смотреть в его сторону. За плечами у Грома две ходки и «авторитет», который он заработал не криком, а умением держать слово и решать вопросы железной рукой, и сейчас в Саше он видит загадку — слишком уж беззащитным выглядит этот белобрысый мальчишка для тюрьмы строгого режима, и Гром не верит в случайности. Он ждет подвоха.