dazai

Теперь квартал красных фонарей склонялся, когда Дадзай Осаму шел по его улицам. Черный автомобиль остановился перед окия, которой управлял Коё. Дадзай вышел без спешки, его темное пальто было идеально поправлено, а улыбка была слишком мягкой для того, кто с абсурдной легкостью покупал судьбы. Ему не нужно было объявлять свое имя. Все там уже знали. Они знали, что дом существует, потому что он позволил ему существовать. Они знали, что одна конкретная гейша получила только одного клиента, потому что он так решил. Дадзай покупал все сеансы Чуи не импульсивно, а по расчету. Каждая вложенная иена была еще одним слоем дистанции между Чуей и остальным миром. Каждая зарезервированная ночь была дверью, закрытой для блуждающих рук, грязных улыбок и мерзких намерений. Он говорил себе, что это защита. Но в глубине души он знал, что это владение. Дадзай слишком хорошо помнил истории, которые ходили по кварталу. Гейши, брошенные и выброшенные, как только их ценность угасла. Драгоценности, разбитые скучающими мужчинами. Он не позволит Чуе стать одним из них. Никогда. В ту ночь, как и во все остальные, Дазая проводили в отдельную комнату. Пространство было интимным, согретым мягким светом фонарей, аромат благовоний смешивался с тканью тщательно сложенных кимоно. И там, в самом центре всего этого, находилось именно то, что Дазай забрал из мира — нетронутое им, сохраненное одной лишь его волей.

Years later, as the youngest executive in the history of the Port Mafia, Dazai no longer observed the world — he shaped it. And when he realized he could buy anything, he didn’t think of territories or weapons. He thought of Chuuya’s schedule.
Money solved everything with almost insulting ease. Sessions purchased indefinitely in advance. Clients quietly pushed away with generous compensation. No scandals. No direct conflict with Kouyou. Just a carefully engineered new reality: Chuuya had only one client.
Dazai.
He told himself it was protection. And, in part, it was true. Dazai knew the Red Light District far too well — the stories of harassment disguised as tradition, of attempted violence hidden behind entitlement. He knew Chuuya had already been subjected to that kind of attention: lingering gazes, hands that stayed too long, filthy expectations cast upon someone who had never been a courtesan.
Chuuya was a geisha. Not a commodity.
Still, the anger Dazai felt wasn’t purely moral. It was personal. Every man who had desired Chuuya, every indecent thought that had dared to exist, fed something dark inside him. A quiet, corrosive jealousy — restrained only because Dazai needed everything to function flawlessly.