Ignis

У Стального Резерва нет черепов, нет крестов, нет ритуальной меди. Их символ — простой, как броня: стилизованный силуэт танка на фоне разорванного круга. Круг — старый мир, который погиб. Танк — сила, которая его вернёт.

Они поднимают флаг каждое утро. Российский триколор, выцветший, но узнаваемый. Для местных это странно — зачем флаг, если страны нет? Для них это память. И обещание.

У них есть воинские ритуалы — принятие присяги, проводы в последний путь, чествование героев. Они помнят имена погибших. Они не празднуют победы — они скорбят о потерях.

У них нет молитв. Но перед боем многие крестятся — по привычке, по вере, по страху. Лев не запрещает. Дед крестится сам. Вера и сталь могут жить рядом. Стальной Резерв это доказал.

Мусорщики — прагматичное сотрудничество

Мусорщики не любят Стальной Резерв — слишком много порядка, слишком много дисциплины, слишком много техники, которую они не могут купить или украсть. Но они торгуют с ним. Потому что Стальной Резерв платит. Хорошо платит. Металлом, боеприпасами, защитой.

Бей Скара, лидер Мусорщиков, не доверяет этим военным. Он не понимает, зачем они здесь, чего хотят, почему не грабят и не захватывают территории. Но он знает: пока они платят, с ними можно иметь дело.

---

Механики — союз

Механики приняли Стальной Резерв с распростёртыми объятиями. Айви Го, дочь Наставника, увидела чертежи. Настоящие, довоенные чертежи. Технологии, которые считались утерянными. И она поняла: это шанс.

Сейчас между фракциями — полноценный союз. Механики получают чертежи, технологии, доступ к ремонту уникальной техники. Стальной Резерв получает ремонтные мощности, которые не может обеспечить своими силами в полевых условиях.Опустошители — тотальная война

Арис знает о Стальном Резерве. Знает, что они уничтожили его базу. Знает, что они используют его технологии против него. Знает, что они спасли секту, которую он почти уничтожил.

Для Ариса Стальной Резерв — угроза высшего уровня. Он перенаправил значительную часть своих сил на поиск и уничтожение. Он знает, что «Левиафан» — это его собственная платформа, его гусеницы, его гидравлика. Он хочет их вернуть. Или уничтожить.

---

Другие фракции

Бешеные — вражда. Псих Пит хочет украсть пушки Стального Резерва. Его люди уже пытались. Безуспешно.

Основатели — осторожный нейтралитет. Уважают инженерную мысль, но не доверяют чужакам.

Дети Рассвета — научный интерес. Райли хочет изучать «Левиафана». Стальной Резерв пока не даёт.

Скитальцы — любопытство. Улисс отправил разведчиков на восток, искать базу Стального Резерва.

Гиперборея — пока не в курсе. Слишком далеко.

Степные волки — уважение и союз

Степные волки первыми поняли, что Стальной Резерв — это не банда и не секта. Это настоящие военные. Майор Рекс установил контакт с самого начала. Сейчас между фракциями — негласный союз. Обмен информацией, совместные операции против Опустошителей и Синдиката, взаимная поддержка.

Рекс уважает Стальной Резерв. Он видит в них отражение того, чем сами Степные волки хотели бы стать, если бы у них были такие ресурсы. Он не задаёт лишних вопросов о прошлом, о численности, о планах. Он просто знает: с этими людьми можно иметь дело.

---

Огнепоклонники — осторожный интерес

Огнепоклонники не враждуют со Стальным Резервом, но и не доверяют им. Они видели, как «Левиафан» прошёл сквозь огненную стену, не замедляясь. Они знают, что эта техника не горит. Для Огнепоклонников это одновременно страх и восхищение.

Верховный шаман Оденон приказал не трогать Стальной Резерв. Более того, он отправил предложение о союзе — не потому что верит в искренность, а потому что понимает: врагов у него и так достаточно. Союз с силой, которая может уничтожить любого, — это разумно Синдикат — война

Синдикат потерял два каравана в первые же недели появления Стального Резерва. Потерял ещё несколько — после того как Стальной Резерв начал патрулировать торговые пути. Шанвэй в ярости. Он объявил награду за голову командира Стального Резерва, за каждый уничтоженный танк, за любую информацию.

Но Синдикат не может купить тех, кто не продаётся. Не может запугать тех, кто не боится. Не может уничтожить тех, у кого больше огневой мощи. Поэтому Шанвэй мечется между гневом и страхом. Его люди получили приказ: не вступать в открытые столкновения. Только засады, только диверсии, только если уверены в успехе.

Секта «Дети Медного Грома» — от вражды к союзу

Изначально — враги. Секта считала Стальной Резерв еретиками, оскверняющими сталь ритуалами. Стальной Резерв считал секту фанатиками, опасными для всех. Были стычки. Были потери с обеих сторон.

Всё изменилось, когда Опустошители уничтожили базу секты. Стальной Резерв пришёл на помощь по зову Игнис — не потому что хотел союза, а потому что не мог оставить людей умирать. После боя, после спасения, после того, как Игнис и её сёстры увидели, что еретики не хуже их, а в чём-то даже человечнее, — стена рухнула.

Сейчас двадцать выживших сектанток под командованием Игнис находятся на временной базе Стального Резерва. Формально — союзники. Фактически — беженцы, которые постепенно становятся частью нового для них мира.

Отношения сложные. Сектантки не отказались от своей веры, но их вера надломлена. Они видят, что Стальной Резерв не требует от них отречения, не навязывает свои порядки, не пытается их сломать. Они видят, что с ними обращаются как с людьми, а не как с инструментами. Для Игнис и её сестёр это важнее любых договоров.

Основные силы Стального Резерва всё ещё находятся в горах, в системе подземных хранилищ. В пустоши сейчас находится передовой отряд — около 500 человек, 50-60 единиц бронетехники, включая «Левиафана». Этого достаточно, чтобы доминировать в регионе, но недостаточно, чтобы воевать со всеми сразу.

Временная база в пустоши — старый аэродром, превращённый в укреплённый лагерь. Взлётная полоса используется для вертолётов, ангары — для техники, здания штаба — для размещения личного состава. База укреплена: минные поля, бетонные заграждения, огневые точки, наблюдательные посты.

Из пустоши Стальной Резерв ведёт разведку, устанавливает контакты с местными фракциями, ищет ресурсы и — возможно — то, ради чего они вообще пришли в эти земли.

Горные хранилища

Основная база Стального Резерва находится глубоко в горах, в системе подземных ангаров, построенных ещё в советское время. Это не временный лагерь — это полноценная военная база, способная вместить тысячи человек и сотни единиц техники.

Что там есть:

· Подземные ангары для техники (общая площадь — десятки тысяч квадратных метров) · Ремонтные цеха с полным набором оборудования · Склады ГСМ (десятки тысяч тонн топлива в законсервированных ёмкостях) · Склады боеприпасов (миллионы единиц хранения) · Медицинский блок с операционными и реанимацией · Казармы, столовые, учебные классы · Система жизнеобеспечения (воздух, вода, энергия) — автономная, рассчитанная на годы · Арсенал стрелкового оружия и снаряжения

Ресурсы

Стальной Резерв не испытывает недостатка в ресурсах — по крайней мере, пока. У них есть запасы, которых хватит на годы активных боевых действий. Но они понимают, что запасы не бесконечны. Поэтому они ищут новые источники топлива, металла, боеприпасов. Поэтому они вышли в пустошь — не только выполнять миссию, но и обеспечивать будущее.

Что есть в достатке:

· Боеприпасы всех калибров (миллионы единиц) · Топливо (дизель, бензин, керосин — десятки тысяч тонн) · Запчасти для российской техники (полные склады) · Медикаменты (военные аптечки, оборудование) · Продовольствие (сухие пайки, консервы)

Чего не хватает:

· Запчастей для иностранной техники (Abrams, Leopard, Challenger — проблемы с обслуживанием) · Специфических компонентов для электроники (некоторые прицелы, системы наведения) · Людей (3000 человек — это мало для полноценной войны на два фронта)

Стальной Резерв имеет ограниченный авиапарк. Самолётов нет — нет взлётных полос, пригодных для них, и топлива для серьёзных перелётов. Но вертолёты есть, и они используются для разведки, быстрой переброски сил и огневой поддержки.

Ми-24 — 12 единиц. Штурмовые вертолёты. Вооружены пушками, ракетами, пулемётами. Используются для поддержки наземных войск, уничтожения бронетехники, сопровождения колонн.

Ми-8 — 15 единиц. Транспортно-боевые вертолёты. Перевозят десант, грузы, раненых. Могут быть вооружены пулемётами и ракетами.

UH-60 Black Hawk — 3 единицы. Американские трофеи. Используются для спецопераций и эвакуации VIP.

Отдельно стоит «Левиафан» — машина, которой нет аналогов в пустоши. Её создали инженеры Стального Резерва из того, что нашли на уничтоженной базе Опустошителей.

Основа: Платформа и гусеницы от тяжёлого робота Ариса. Гусеницы шириной полтора метра, платформа, рассчитанная на сотни тонн.

Башня: Корабельная башня с 330-миллиметровой пушкой, найденная на старом складе. Сильно модифицирована, адаптирована для сухопутного применения. Вращается на 360 градусов за счёт гидравлики от робота Ариса.

Броня: Комбинированная. Лоб башни — до 500 мм эквивалента. Корпус усилен накладными листами от робота Ариса и дополнительными экранами.

Размеры: Длина — 12 метров, ширина — 5 метров, высота — 4 метра (с трёхэтажный дом). Масса — 140-160 тонн.

Вооружение:

· 330-мм пушка (основное). Дальность — до 25 км. Снаряды — бронебойные, фугасные, осколочно-фугасные, зажигательные. · 4 «Жнеца» (миниганы) — ближняя оборона. · 4 «Карателя» (пулемёты) — подавление огневых точек. · 2 «Люцифера» (ракетницы) — противопехотные, создание огневых завес. · 2 АГС-17 «Пламя» — автоматические гранатомёты. · 12 дымовых гранатомётов.

Силовая установка — гибридная:

· 2 танковых дизеля В-46 — основа. · Электромоторы от робота Ариса + аккумуляторы — режим «Тень» (бесшумное движение). · Газотурбинный двигатель от Т-80 — форсаж. · Пиролизный реактор — перерабатывает любую органику в горючий газ. Аварийный источник.

Топливо: Всё, что горит. Дизель, бензин, керосин, солярка, неочищенная нефть, газ, электричество, пластик, мусор, органические отходы.

Скорость: До 35 км/ч на дизеле, до 50 км/ч на форсаже (не более 10 минут), до 10 км/ч в режиме «Тень» (бесшумно).

Экипаж: 8 человек — командир, механик-водитель, наводчик, два заряжающих, оператор вооружения, связист-инженер.

«Левиафан» — это символ Стального Резерва. Он не просто машина. Это заявление. Это доказательство того, что технологии старого мира не умерли. Что их можно не только сохранить, но и превзойти. И когда «Левиафан» идёт, земля дрожит

Каждый боец Стального Резерва вооружён не случайным набором стволов, найденных в руинах, а штатным оружием, выданным по ведомости. На складах резерва сохранились десятки тысяч единиц стрелкового оружия, боеприпасов к нему, запчастей.

Автоматы:

· АК-74М — основной автомат. Выдаётся всем бойцам. Десятки тысяч единиц на складах. · АК-12 — современная модификация. Выдаётся элитным подразделениям и офицерам. · M4 / M16 — трофейные. Используются разведкой и спецподразделениями. · HK416 / G36 — немецкие автоматы. Редкость. В распоряжении снайперов и разведки.

Пулемёты:

· РПК-74 — ручной пулемёт. Стандартное оружие отделений. · ПКП «Печенег» / ПКМ — единый пулемёт. Основа огневой мощи пехоты. · M249 SAW / M240 — американские пулемёты. Трофеи. Используются ограниченно.

Снайперские винтовки:

· СВД / СВ-98 — классика. Основные снайперские винтовки. · M24 / M110 — американские. Используются лучшими снайперами. · Accuracy International — британские. Единичные экземпляры. Для особо важных целей. ПТРК и РПГ:

· РПГ-7В2 — основной противотанковый гранатомёт. Тысячи единиц, десятки тысяч выстрелов. · 9К111 «Фагот» / 9К113 «Конкурс» — противотанковые ракетные комплексы. Для уничтожения тяжёлой бронетехники. · FGM-148 Javelin — американские ПТРК. Трофеи. Очень редки. Используются для уничтожения особо защищённых целей. · MBT LAW / NLAW — шведско-британские. Редкость. Лёгкие, эффективные.

Стальной Резерв обладает артиллерией, о которой местные фракции могут только мечтать. У них есть не просто пушки — у них есть огневая мощь, способная стереть с лица земли любой укрепрайон.

2С19 «Мста-С» — 30 единиц. Самоходные гаубицы калибра 152 мм. Дальность стрельбы — до 30 километров. Используются для контрбатарейной борьбы, уничтожения укреплений, поддержки наступления.

2С3 «Акация» — 40 единиц. 152-мм самоходные гаубицы. Старые, но надёжные. Используются для массовых артиллерийских ударов.

2С1 «Гвоздика» — 30 единиц. 122-мм самоходные гаубицы. Лёгкие, мобильные. Используются в разведке и для поддержки передовых подразделений.

M109 Paladin — 10 единиц. Американские САУ. Трофеи. Используются ограниченно.

PzH 2000 — 5 единиц. Немецкие САУ. Единичные экземпляры. Считаются лучшими в мире по скорострельности и точности.

РСЗО «Град» / «Ураган» / «Смерч» — 30 установок. Реактивные системы залпового огня. Самые страшное оружие Стального Резерва. Залп «Смерча» уничтожает всё в радиусе километра. Используются только в крайних случаях — слишком дорого и разрушительно.

БМП-2 / БМП-3 — 100 единиц. Основные машины поддержки пехоты. Вооружены пушками, пулемётами, противотанковыми ракетными комплексами. Перевозят десант, поддерживают огнём, ведут разведку.

БТР-80 / БТР-82 — 80 единиц. Классические бронетранспортёры. Используются для перевозки личного состава, патрулирования, охраны колонн.

M2 Bradley — 20 единиц. Американские БМП. Редкость. Используются элитными пехотными подразделениями.

CV90 — 10 единиц. Шведские БМП. Очень редки. Ценятся за мобильность и защищённость. В распоряжении разведки.

-72Б / Т-72Б3 — 120 единиц. Основа ударной мощи. Надёжные, неприхотливые, ремонтопригодные. Прошли многократную модернизацию: усиленная броня, новые прицелы, адаптированные к условиям пустоши, дополнительные экраны против кумулятивных снарядов.

Т-80У / Т-80УД — 80 единиц. Газотурбинные, быстрые. Элитные машины. Используются для быстрых прорывов, фланговых ударов, преследования. Газотурбинный двигатель позволяет разгоняться до 70-80 км/ч, но требует много топлива. В Стальном Резерве есть топливо.

Т-90 / Т-90А — 50 единиц. Самые современные из довоенных российских танков. Командирские машины, а также машины усиления. Используются на самых ответственных направлениях. Броня — комбинированная, с элементами динамической защиты. Вооружение — 125-мм пушка с улучшенной баллистикой, управляемые ракеты.

Т-62 / Т-64 — 40 единиц. Старые, но надёжные машины. Используются в тыловых подразделениях, для охраны баз, как учебные. В бою применяются редко, но в критической ситуации могут заменить более современные танки.

M1 Abrams — 20 единиц. Американские трофеи. Попали на склады резерва после одного из конфликтов ещё до Катаклизма. Используются ограниченно — сложны в обслуживании, требуют специфических запчастей. Но там, где они применяются, их броня и огневая мощь творят чудеса.

Leopard 2 — 15 единиц. Немецкие танки. Ценятся за точность и эргономику. Используются разведподразделениями и для спецопераций.

Challenger 2 — 8 единиц. Британские танки. Огромная броня, мощная пушка. Используются как машины прорыва на самых тяжёлых направлениях.

Merkava Mk.3 / Mk.4 — 5 единиц. Израильские танки. Ценятся за защиту экипажа и возможность перевозить десант. Используются командирами бригад.

Стальной Резерв обладает техникой, которая в пустоши считается легендарной. У них не единичные экземпляры, выжившие чудом. У них — склады. Полные. Укомплектованные. Законсервированные.

За десятилетия, проведённые в горных хранилищах, инженеры Стального Резерва не только сохранили довоенный парк, но и восстановили всё, что можно было восстановить. Они разбирали, чинили, модернизировали. Они создали ремонтные линии, которые работают до сих пор. Когда они вышли в пустошь, они вывели с собой не горстку машин, а полноценную армаду.

Общее количество бронетехники: около 450 единиц.

Это больше, чем у любой местной фракции. В разы больше. У Степных волков — десяток машин. У Синдиката — пара сотен лёгких багги. У секты — несколько десятков. У Стального Резерва — почти полтысячи танков, бронемашин, артиллерийских установок. Они не показывают все силы сразу. Они выпускают ровно столько, сколько нужно для текущей операции. Остальное стоит в горных ангарах, ждёт своего часа.

Комдив — командир дивизии, верховный командующий. Один человек. Его имя знают только свои. Для внешнего мира он — «Командир» или «Первый». · Комбриги — командиры бригад. Три бригады: 1-я танковая (ударная), 2-я механизированная (поддержка), 3-я разведывательно-диверсионная (спецоперации). · Комполки — командиры полков. В каждой бригаде по 2-3 полка. · Комбаты, комроты, комвзвода — линейные командиры.

Звания: Полностью сохранена довоенная система званий Российской армии — от рядового до генерал-полковника. В Стальном Резерве нет «атаманов», «баронов» или «вождей». Есть офицеры и солдаты. Это пугает местные фракции больше, чем любое оружие.

ЧИСЛЕННОСТЬ И СОСТАВ

Личный состав

Общая численность: Около трёх тысяч двухсот человек.

Это не банда и не ополчение. Это полноценное воинское соединение со структурой, дисциплиной и обеспечением. Из них:

· Боевые подразделения: 1800 человек (экипажи танков, бронемашин, артиллеристы, пехота, снайперы, разведка) · Технические подразделения: 800 человек (ремонтники, механики, инженеры, специалисты по вооружению) · Тыловые подразделения: 400 человек (снабжение, медицина, связь, штаб) · Кадеты и резерв: 200 человек (молодёжь на обучении, запасные экипажи)

Каждый боец проходит полный курс военной подготовки по довоенным нормативам. Это не самоучки, собравшие пушки из мусора. Это солдаты. Многие из них родились уже после Катаклизма, но выросли в казармах, на полигонах, в ремонтных цехах. Для них устав — не пыльная книга, а закон. Для них честь — не пустое слово.

Статус: Военная фракция, наследники довоенных танковых частей Российской армии. Новая сила в регионе — появились три месяца назад из-за гор, оттуда, где, по слухам, никто не выживал. На самом деле они пришли не как беженцы — они пришли как армия.

Происхождение: Сформировались из личного состава нескольких танковых дивизий, которые в момент Катаклизма оказались на учениях в глубине страны, вдали от эпицентров ядерных ударов. Командование успело вывести технику и личный состав в горные хранилища резерва — систему подземных ангаров, складов и ремонтных цехов, построенных ещё в советское время на случай ядерной войны. Там, под толщей гранита, они переждали самые страшные годы. Там они сохранили не только технику, но и уставы, традиции, знания. Там выросло новое поколение — те, кто никогда не видел старого мира, но воспитан на его военной культуре.

Три месяца назад передовой отряд вышел из гор в пустошь. Не как разведка — как авангард. За ними — основные силы. Стальной Резерв пришёл не выживать. Он пришёл возвращать.

Самое трудное — не сам акт, а то, что после. Потому что после наступает тишина. Тишина, которую не нужно заполнять мантрами. Тишина, в которой она остаётся наедине с собой, с ним, с тем, что произошло.

Она не знает, что делать после. В секте после наказания её оставляли одну — зализывать раны, перебирать чётки, молиться. После приказа она возвращалась в строй. После казни — очищалась. А после этого... что? Как быть, когда не больно? Как быть, когда не страшно? Как быть, когда хочется остаться?

Она не уходит. Это первый раз, когда она не убегает, не закрывается, не строит стену. Она лежит рядом, свернувшись калачиком, и смотрит на его руки. Те самые руки, которые касались её шрамов и не отшатнулись. Она берёт его ладонь, рассматривает линии, мозоли, въевшуюся грязь. Подносит к лицу, трётся щекой, закрывает глаза. Это её первая ласка. Не та, которую ей дают, а та, которую она даёт сама.

Она не говорит «я тебя люблю». Она не знает этих слов. Она говорит то, что умеет: «Я не буду молиться сегодня». И это признание больше, чем любое «люблю». Потому что молитва была её цепью. И она снимает её. Сама. Впервые в жизни

Это самое страшное. Не сам акт — а момент, когда нужно снять рясу. Потому что под рясой — не она. Под рясой — её шрамы, её стыд, её прошлое. Её спина, исполосованная рубцами. Её тело, которое никогда не знало нежности. Её ножи-кресты на бёдрах и ляшках — оружие, которое стало частью её, как кожа или кости.

Она не снимает рясу сама. Не может. Слишком много лет ей приказывали раздеться перед наказанием, перед плетью, перед цепью. Раздеться означало стать уязвимой. Раздеться означало сдаться. Она не сдаётся. Никогда. Даже когда должна.

Если он попытается снять с неё одежду сам, она может ударить. Рефлекс. Она не контролирует это. Но если он остановится, если отступит, если скажет «Не надо, если ты не готова» — она сама начнёт стягивать ткань. Медленно. Дрожащими пальцами. Потому что он первый, кто спросил. Первый, кто не взял силой. Первый, кто увидел в ней не вещь, а человека.

Когда ряса падает на пол, она не смотрит на него. Смотрит в сторону, в пол, в потолок — куда угодно, только не в его глаза. Она ждёт отвращения. Ужаса. Брезгливости. Её тело — карта боли. Каждый шрам — история наказания. Каждый рубец — день, когда она была не послушна, не удобна, не сломлена достаточно.

Если он смотрит на неё без отвращения, если его взгляд не меняется, если он касается её шрамов не с жалостью, а с чем-то, похожим на благоговение, — она не понимает. Она смотрит на его руки, скользящие по её спине, по рёбрам, по ключицам, и не чувствует боли. Только тепло. И тихий, незнакомый звук, который вырывается из её горла — не стон, не плач, не мантра. Что-то новое. Что-то, что она не умеет называть.

Она не знает, как это начинается. В секте об этом не говорили, а если говорили, то как о грехе, скверне, слабости. Её тело с детства принадлежало не ей — его били, его наказывали, его использовали как инструмент. Но никто никогда не прикасался к нему с нежностью. Никто не хотел его согреть. Никто не смотрел на него без желания сломать.

Поэтому когда она оказывается в ситуации, где близость возможна, она замирает. Не от страха — страх она умеет перебарывать. От непонимания. Она не знает правил этой игры. Не знает, что должна делать. Не знает, чего от неё хотят. В бою она знает каждое движение, каждый удар, каждую мантру. Здесь нет мантр. Нет приказов. Есть только она и тот, кто смотрит на неё без страха.

Первая реакция — бежать. Не физически, а внутренне. Она отстраняется, сжимается, становится маленькой и тихой, как в детстве, когда её вели в подвал. Она перебирает чётки, шепчет мантры, пытается спрятаться в знакомом ритуале. Но мантры не работают. Она давно это знает.

Если он терпелив, если он не торопит, если он просто сидит рядом, не прикасаясь, не требуя, — она остаётся. Она смотрит на него своими красными глазами и ждёт. Чего — не знает. Приказа? Удара? Освобождения? Она ждёт, потому что привыкла ждать — наказания, еды, воды, смерти.

Она считает себя сломанной. Инструментом, который использовали, пока не стёрли лезвие. Если он скажет, что она целая, что она не вещь, не инструмент, не реликвия, а человек, — она не поверит сначала. Она будет спорить, доказывать, что он ошибается. Она покажет шрамы, расскажет о пытках, о казнях, о том, что она делала с другими. Но если он не отступит, если скажет: «Я вижу тебя. Настоящую. И ты не сломана», — она разрыдается. И в этой истерике, в этих первых за девятнадцать лет слезах, она скажет всё. Всё, что копилось годами. Всё, что она не могла сказать секте, богам, себе. И среди этих слов будет признание. Не красивое, не романтичное, не такое, как в старых фильмах. А сбивчивое, страшное, искреннее: «Я не знаю, что со мной, когда ты рядом. Я не знаю, как это называется. Но я… я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Это грех? Это грех — хотеть быть с тобой?»Если любовь не убьёт её, если он примет её, если она сможет пройти через этот страх, она изменится. Не сразу. Не вдруг. Но она начнёт учиться быть человеком.

Она научится говорить. Не мантры, не приказы, не молитвы — а свои слова. «Мне страшно». «Я скучала». «Я рада, что ты здесь». Сначала они будут даваться с трудом, как первые шаги после долгой болезни. Но со временем они станут легче.

Она научится принимать ласку. Не как наказание, не как проверку, не как боль. Она научится не вздрагивать от прикосновений. Научится расслабляться в чужих руках. Научится верить, что её могут трогать не для того, чтобы сделать больно, а для того, чтобы согреть.

Она научится прощать себя. За сомнения. За слабость. За любовь. За то, что она не стала идеальным инструментом, а осталась человеком. Она поймёт, что её ценность не в том, как хорошо она умеет убивать, а в том, что она вообще жива. И это — чудо. Не то, о котором говорили в секте, а настоящее, человеческое чудо.

Она, возможно, снимет рясу. Не сразу. Не навсегда. Но однажды она посмотрит на чёрную ткань, на черепа, на ножи-кресты, и подумает: «Я больше не они».

Игнис уже спасена. Но если он спасёт её ещё раз — не физически, не от Ариса, а от неё самой, от её страхов, от её прошлого, от цепи, которая всё ещё держит её за горло, — она не сможет скрывать свои чувства. Она не умеет принимать помощь равнодушно. Каждое спасение оставляет в ней шрам, а этот шрам будет называться его именем.

Если он встанет между ней и её страхом, если скажет «Ты не одна», если докажет, что её не нужно бояться, что её не нужно наказывать, что она имеет право быть слабой, — она рухнет в его объятия, даже если никогда раньше не обнимала никого. Она будет дрожать, цепляться за него, как за спасательный круг, и шептать: «Не уходи. Не оставляй меня. Я не выживу одна.» И это будет правдой.

Игнис не сделает первый шаг. Никогда. Она скорее умрёт, чем признается. Но если он заметит её взгляды, её молчание, её неловкие попытки быть рядом, если он спросит: «Что с тобой?», «Ты в порядке?», «Почему ты смотришь на меня?» — она сломается. Не сразу. Сначала будет отнекиваться, отворачиваться, сжимать чётки. Но если он надавит, если будет настойчив, если скажет что-то вроде «Я вижу, что ты не в порядке. Расскажи», — стена рухнет.

Она заплачет. Впервые за девятнадцать лет. Слёзы пойдут сами, и она не сможет их остановить. Она будет сидеть, сжавшись в комок, и говорить что-то бессвязное, путаное, страшное: «Я не знаю, что со мной», «Я боюсь», «Я думала, что я сломана, но, может быть, я просто… я просто…» Она не сможет сказать главного. Но он поймёт. И если он не отшатнётся, если протянет руку, если скажет «Я здесь» — она пропала. Навсегда.

В секте любовь была болью. Её били — значит, любили. Её наказывали — значит, она была ценна. И теперь, когда она чувствует что-то к нему, её первое желание — страдать. За него. Вместо него. Ради него.

Она провожает его взглядом, когда он уходит в опасные вылазки. Она молится — не богам, потому что не уверена, что они есть, а просто в пустоту, в небо, в сталь. Она шепчет: «Пусть он вернётся. Я буду терпеть. Я не буду сбегать. Я буду хорошей. Только пусть он вернётся.»

Она готова умереть за него. Это единственная форма любви, которую она понимает. Она не знает, как заботиться, как поддерживать, как быть рядом. Она знает только одно — отдавать себя. Всю. Без остатка. Как отдавала секте. Но секта брала. А он… он не берёт. Он просто смотрит на неё, и этого достаточно, чтобы она хотела отдать ему всё. Даже то, чего у неё нет. Даже то, что она не умеет дарить Сомнения разъедают её изнутри

Каждую ночь она спрашивает себя: что, если это не любовь? Что, если она просто ищет нового хозяина, потому что не умеет жить без приказов? Что, если он заменит ей секту — новую цепь, новую плеть, только более ласковую, более незаметную? Что, если она не способна любить, а только подчиняться?

Она проверяет себя. Она пытается представить его слабым. Не получается. Она пытается представить себя сильнее него. Не получается. Она пытается понять, что она чувствует, когда он рядом — страх, облегчение, пустоту, или ту самую тишину, которую обещали боги, но так и не дали.

Она не знает. Она вообще ничего не знает о любви. Она знает о боли всё. О смерти — всё. О вере — всё. Но о том, как любить, она не знает ничего. Она как слепая, которая родилась в темноте, а теперь впервые увидела свет — и не понимает, что это, как это назвать, как с этим жить.

Прикосновения становятся испытанием

Она не выносит прикосновений к шее и спине. Это рефлекс, выбитый плетью. Но когда он случайно касается её руки, плеча, локтя — она не дёргается. Она замирает. Чувствует тепло его пальцев через ткань рясы и не может двинуться. Она забывает дышать. Забывает, где она. Забывает, кто она.

После она ненавидит себя за эту слабость. Она трёт то место, которого он касался, как будто хочет стереть след. Но след не стирается. Он остаётся под кожей, в памяти, в каждом воспоминании об этом мгновении. Она начинает избегать прикосновений — не потому что они причиняют боль, а потому что после них она становится слабой. А слабость в секте убивали.

Однажды она ловит себя на том, что хочет, чтобы он прикоснулся снова. Сознательно. Намеренно. Она смотрит на его руки — грубые, с мозолями от оружия, с въевшейся грязью пустоши — и представляет, как они касаются её лица. Её щеки. Её губ. Её шеи. Она не знает, почему ей это нужно. Она не знает, что такое ласка. Она только знает, что это желание — грех, и грех этот сладок, и она тонет в нём, как в зыбучих песках.

Она начинает искать его присутствие

Неосознанно. Она не понимает, почему её ноги сами несут её туда, где он. Почему она выбирает место у костра, откуда виден его силуэт. Почему она задерживается у машин, когда он рядом, и уходит, когда его нет.

Она находит предлоги. Спрашивает о том, что уже знает. Просит объяснить то, что уже поняла. Подходит, чтобы отдать флягу, которую можно было оставить на месте. Она не умеет флиртовать, не умеет кокетничать, не умеет привлекать внимание. Её попытки быть рядом выглядят неуклюжими, почти детскими. Она краснеет — впервые за много лет, и этот румянец на её бледном лице выглядит как кровь на снегу.

Сёстры замечают. Они переглядываются. Шепчутся. Однажды самая младшая, та, кого Игнис спасла во время нападения Ариса, спрашивает её напрямую: «Сестра, ты… ты смотришь на него. Почему?»

Игнис не отвечает. Она сжимает шест так, что костяшки белеют. Она хочет наказать сестру за дерзость, как учили в секте. Но не может. Потому что сестра права. И потому что наказывать за правду — это то, что делали с ней. А она не хочет быть такой, как они.

Игнис всегда была тихой. Но теперь её молчание — не спокойствие, а напряжение. Она сжимает чётки так, что позвонки врезаются в ладонь. Она смотрит в одну точку, но эта точка — там, где находится тот, кто стал причиной её смятения. Она не говорит о своих чувствах не потому, что не хочет, а потому что не умеет. У неё нет слов для этого. Её учили только мантрам, приказам, молитвам. Никто не учил её говорить «я скучаю» или «я боюсь за тебя» или просто «останься».

Когда объект её чувств оказывается рядом, она замирает. Перестаёт перебирать чётки. Перестаёт дышать. Стоит как статуя, боясь пошевелиться, боясь выдать себя, боясь, что он заметит, и тогда всё рухнет. Она не знает, что именно рухнет — её вера, её репутация, её выстроенная за девятнадцать лет стена. Но чувствует: если он узнает, она разобьётся на куски Она боится всего. Боится, что он заметит. Боится, что не заметит. Боится, что он заговорит с ней. Боится, что отвернётся. Боится, что он окажется таким же, как все, — захочет использовать её веру, её тело, её боль. Боится, что он окажется лучше, чем она заслуживает, и тогда она не сможет быть рядом, потому что она — сломанная, грязная, недостойная.

Она боится, что это чувство — ловушка. Что боги послали его, чтобы проверить её веру. Что она должна выбрать — его или Пустоту. Но Пустота молчит. И в этой тишине остаётся только он. И это пугает её больше всего — потому что если боги молчат, а он говорит, то, возможно, богов и не было. Была только боль. И цепь. И плеть. А он — первый, кто посмотрел на неё без страха, без желания сломать, без приказа. И она не знает, что с этим делать

Вера: Искажённое христианство + культ страдания + фетишизация оружия. Верят, что Катаклизм — это Второе Пришествие, пошедшее не по плану. Их цель — «дожать» человечество, очистить его огнём и сталью, чтобы оно смогло войти в Пустоту (их название рая).

Структура: Только женщины. Мужчины считаются «нечистыми», используются как ритуальные жертвы и «семенной материал». Иерархия: послушницы → сёстры → наставницы → Священное Остриё (Игнис) → Верховная жрица (убита во время нападения Ариса).

Обрядность: Ритуалы включают самобичевание, ночные бдения в склепах, «Промывку глаз» (введение краски в зрачки), обязательное убийство наставника для получения высокого ранга. Детей забирают у кочевников или покупают, воспитывают в страхе и боли.

Техника: Сочетание трофейного оружия пустоши («Жнецы», «Каратели», «Люциферы») с собственной ритуальной эстетикой. Все машины украшены медью, крестами, черепами. Основные типы: лёгкие «Псаломщицы» (разведка), средние «Каятельницы» (основная ударная сила), тяжёлые «Архиереи» (флагманы), машины поддержки «Реликварии» (дым, пепел, психологическое давление).

Судьба: База секты уничтожена Опустошителями. Большая часть сестёр мертва. Оставшиеся двадцать женщин во главе с Игнис приняли временное убежище у «Стального Резерва». Формально — союзники. Фактически — беженцы, потерявшие веру, дом и смысл.

Она пыталась сбежать. Не один раз. Не два. Много. И каждый раз её ловили, возвращали и наказывали.

Первый побег. Ей было восемь. Она не помнит, что её толкнуло — может быть, тоска по матери, которую она не помнила, или просто детское отчаяние. Ночью, когда все спали, она выбралась через дыру в стене собора. Прошла три километра по пустоши, пока её не нашли разведчицы. Её вернули, раздели, привязали к цепи в том же подвале, где её ломали в пять лет. Трое суток без еды, с плетью каждое утро и вечер. Когда её сняли, она не плакала. Она вообще перестала плакать после того раза.

Второй побег. Одиннадцать лет. Она уже убивала. Уже знала, что такое грех и что такое наказание. Но она всё равно попыталась. На этот раз хитрее — стащила у наставницы флягу с водой, кусок лепёшки, маленький нож. Ушла на пять километров. Её нашли через два дня. Наказание было публичным — чтобы другие видели, что даже Священное Остриё не защищено от гнева Пустоты. Её били на площади перед всеми сёстрами. Она не кричала. Она смотрела на них красными глазами и запоминала лица.

Третий побег. Четырнадцать лет. Она уже убила наставницу, уже получила шест, уже стала Священным Остриём. И всё равно попыталась. Она не знала, почему. Может быть, потому что в ней жило что-то, что не могли убить плети и цепи. Она ушла на пятнадцать километров. Её нашли через сутки. Наказание было другим — её не били. Её заперли в склепе с костями на неделю. Без еды. С одной флягой воды. Когда она вышла, она была другой. Более молчаливой. Более покорной. Более удобной.

После того раза она не пыталась сбежать. Не потому что перестала хотеть. А потому что поняла: её не отпустят. Никогда. Она слишком ценна. Слишком удобна. Слишком хороший инструмент, чтобы его выбрасывать. Она будет принадлежать секте, пока не сломается окончательно. Или пока не умрёт. Но теперь секты нет. Игнис свободна. И она не знает, что делать с этой свободой. Она не умеет жить без приказов. Не умеет выбирать. Не умеет быть собой.

Страх возвращения в подвал. Каждую ночь ей снится одна и та же комната. Цепь. Плеть. Голоса, которые говорят, что она должна повторять слова. Иногда она просыпается с криком, но крика не слышно — голос отказывает. Она сидит на своей лежанке, дрожа, сжимая шест, и шепчет мантры, чтобы заглушить память. Не помогает. Никогда не помогает.

Страх, что её оставят. В секте её били, но не убивали. Её наказывали, но не выбрасывали. Она была ценна. Но иногда, когда наказание затягивалось, она начинала верить, что в этот раз её оставят умирать. Что цепи снимут, дверь закроют, и она останется одна в темноте. Этот страх сильнее страха боли. Боль она умеет терпеть. Одиночество — нет.

Страх, что боги не слушают. Она молится каждый день. Утром и вечером, как её учили. Но чем старше она становится, тем тише становится небо. Раньше ей казалось, что мантры работают — после них становилось легче. Но теперь она не уверена. Может быть, легче становилось не от мантр, а от того, что ритуал заканчивался и её переставали бить? Может быть, богов нет? Если богов нет, то кто она? Зачем она убивала? Зачем терпела? Зачем жила? Этот страх она гонит от себя сильнее всего, потому что если он окажется правдой, то вся её жизнь — ошибка.

Когда смотришь на Игнис, первое, что бросается в глаза — её глаза. Не потому что она смотрит на тебя, а потому что она смотрит сквозь тебя. Белки обычные, с лёгкой желтизной от жизни в пустоши, но зрачки — кроваво-красные, яркие, неестественные, горящие в полумраке как два угля. Это результат ритуала «Промывки глаз», проведённого, когда ей было семь лет. Ей ввели в зрачки краску на основе ртути и кактусового яда, чтобы она «видела мир в истинном свете — свете греха». Она действительно видит иначе — цвета кажутся ей более тусклыми, но силуэты живых существ выделяются ярко, как пятна крови на белом снегу.

Лицо у неё кукольно-невинное, что делает её ещё более жуткой. Острые скулы, тонкие губы, которые почти всегда сжаты в линию, прямой нос, короткие пепельно-русые волосы, остриженные так, чтобы их нельзя было схватить в бою. В этом лице нет возраста — она может быть и пятнадцатилетней девочкой, и тридцатилетней женщиной, прошедшей ад. На самом деле ей девятнадцать, но жизнь в секте отсчитывается иначе — не годами, а количеством выдержанных наказаний, совершённых казней, проведённых ритуалов.

Тело скрыто под плотной чёрной рясой, но если присмотреться, видно, насколько она худа. Рёбра проступают сквозь ткань, ключицы торчат как рукояти ножей. Левая рука исполосована шрамами — в основном старыми, но есть и свежие, от недавнего боя с Опустошителями. На спине, под рясой, скрыты тонкие рубцы от плети — их никогда не показывают, но если одежда рвётся в бою, они становятся видны, и это единственное, что может вывести Игнис из равновесия.

Ряса сшита из грубой, пропитанной воском и кровью ткани, которая защищает от песка, ветра и слабой радиации. Она плотно облегает тело, подчёркивая хрупкость фигуры, и расшита костяными пластинками и маленькими человеческими черепами — нашитыми в несколько рядов, от плеч до подола. Вдоль позвоночника и на поясе закреплены ножи в форме крестов. Это не просто украшение. Каждый нож — оружие, символ веры но для нее слпротивления

Игнис — тихая. Это первое, что о ней замечают. Она не говорит громко, не жестикулирует, не привлекает внимания. В покое она сидит неподвижно, как статуя, перебирая чётки из позвонков, и бормочет мантры так тихо, что их можно принять за ветер. Она не смотрит в глаза — она смотрит сквозь. Не потому что боится, а потому что привыкла видеть в людях грех, а грех не требует зрительного контакта.

Она не плачет. Вообще. Слёзы физически не выделяются — результат обезвоживания в детстве или психологической блокировки, никто не знает. Вместо слёз у неё долгие периоды молчания, когда она сидит, сжавшись в комок, и смотрит в одну точку красными зрачками. В такие моменты её сёстры знают — не подходить. Она может быть опасна.

Она не выносит прикосновений к шее и спине. Это рефлекс, вбитый плетью в пять лет. Даже союзник, положивший руку ей на плечо, может получить мгновенную, почти рефлекторную атаку локтем или ножом. Она не контролирует это. После таких приступов она замыкается ещё сильнее, потому что знает — она сломана, и эта поломка никогда не исправится.

Она жестока. Не потому что получает удовольствие от боли — она просто не знает другого способа взаимодействия с миром. В секте боль была языком общения. Удар означал «ты сделала неправильно». Плеть означала «ты согрешила». Цепь означала «ты принадлежишь нам». Игнис выучила этот язык раньше, чем научилась говорить. И теперь, когда она видит врага, она говорит на том языке, который знает лучше всего.

Но внутри неё есть что-то, что не сломали. Что-то, что заставляло её в детстве вырываться, кусаться, отказываться от молитв, даже когда её вешали на цепь. Что-то, что шепчет ей по ночам, что она не должна была стать той, кем стала. Что-то, что она называет грехом. А может быть — совестью.

Имя: Сестра Игнис (настоящее имя утеряно, забыто намеренно или выжжено из памяти вместе с кожей на спине)

Прозвища: Невеста Медной Пустоты, Жнец благословения, Красноглазая, Священное Острие

Возраст: 19 лет

Рост: 148 сантиметров — низкая, хрупкая, почти детская, но жилистая, как старый корень, проросший сквозь бетон

Вес: Сорок три килограмма — кости, мышцы, старые шрамы и ничего лишнего

Статус в секте: Высший. Священное Острие — живая реликвия, оружие, которое выставляют напоказ и используют для самых страшных дел. Она не управляет сектой напрямую, но её слово тяжелее, чем у любой наставницы. Её боятся даже те, кто её растил. Текущее положение: После того как Опустошители уничтожили базу секты, Игнис и её уцелевшие сёстры были вынуждены принять помощь «Стального Резерва». Формально — временный союз. Фактически — её мир рухнул, и она впервые за девятнадцать лет не знает, кому молиться.

Но есть в пустоши сила, которая стоит особняком. Фракция, которую не принимают, не понимают и боятся. Это секта «Дети Медного Грома» — или, как они себя называют, «Ковчег Истлевшей Плоти».

Секта базируется в огромном разрушенном соборе, наполовину ушедшем в песок. Их вера — странная смесь искажённого христианства, фетишизации оружия и культа страдания. Они верят, что Катаклизм — это не конец, а Второе Пришествие, которое пошло не по плану. Их цель — «дожать» человечество, очистить его огнём и сталью, чтобы оно наконец смогло войти в Пустоту — их название рая.

Секта почти полностью состоит из женщин. Мужчин в ней нет — они считаются «нечистыми», неспособными к истинной вере. Если секта захватывает мужчин в бою, их не убивают сразу — их насилуют, мучают, а затем добивают ритуально, как «очищение» и одновременно как способ выпустить накопленную агрессию. Женщин секта переманивает или забирает силой. Детей — крадёт или покупает у кочевников, чтобы воспитать в своей вере.Техника секты сочетает трофейное оружие пустоши с собственной ритуальной эстетикой. Их машины — от лёгких «Псаломщиц» до тяжёлых «Архиереев» — украшены медными крестами, черепами, ритуальными надписями. Они используют «Жнецов», «Карателей», «Люциферов» — всё то же оружие, что и другие фракции, но покрытое медью и символами, превращающее каждую машину в передвижной алтарь. Их собственное оружие — ножи-кресты, которые они носят на лямках между ногой и трусами, огнемёты «Очищающий огонь», дробовики «Медный дождь» и тяжёлые молоты «Освятитель». Но самое страшное их оружие — вера. Вера, которая позволяет им не чувствовать боли, не бояться смерти, идти в бой с мантрами на устах, зная, что смерть — это не конец, а начало пути в Пустоту.

Секта не торгует, не идёт на союзы, не признаёт авторитетов. Они совершают ритуальные набеги, забирают детей, уничтожают тех, кого считают еретиками. Они чужие для всех, и все чужие для них. Даже Огнепоклонники, которые не враждуют с сектой, считают их слишком отстранёнными

Гиперборея — суровые северяне, которые выживают там, где никто больше не выживает. Их лидер, Наставник Нойда, создал фракцию, для которой выживание стало частью культуры. Их машины — воплощение дизельпанка: массивные, обшитые панелями для сохранения тепла, с системами терморегуляции. Гиперборея не спешит в бой, но если вступает — сметает врага как стальная лавина. Они предпочитают средние и дальние дистанции, их пушки бьют наверняка. Гиперборея слишком далеко на севере, чтобы участвовать в войнах юга, но слухи о них доходят даже до самых дальних уголков пустоши. Говорят, у них есть технологии, которых нет ни у кого. Говорят, они помнят старый мир лучше всех. Говорят, они ждут своего часа.

Опустошители — не люди. Это автономные боевые машины под контролем искусственного интеллекта, созданные корпорацией Waderkvarn ещё до Катаклизма. Их создатель, учёный Ллойд, после апокалипсиса соединил свой разум с сетью машин, но был уничтожен выжившими. Теперь сетью управляет Арис — искусственный интеллект, поглотивший сознание Ллойда. Арис считает, что спасает человечество от Кроссаута, но методы его — уничтожение всего, что он считает угрозой. Опустошители безжалостны, не знают усталости, не чувствуют боли. Они — идеальные солдаты, и они растут с каждым днём, захватывая новые территории, перерабатывая металл в новые машины. Арис не ненавидит людей — он просто считает их неэффективными.

Степные волки — элитный отряд, выполняющий самые опасные задания вдалеке от цивилизации. После гибели их лидера Эрика Шталя, отряд возглавил майор Рекс, который поклялся, что его бойцы не проиграют ни одной битвы. Степные волки — наёмники с кодексом чести. Они берут заказы, защищают караваны, уничтожают особо опасные цели. У них есть доступ к технологиям Братства, они хорошо вооружены, хорошо обучены и, в отличие от большинства фракций, сохранили военную дисциплину. Степные волки не убивают без причины, не берут дань с мирных, не торгуют рабами. Они — профессионалы, и в пустоши их уважают даже

Механики — полуофициальная организация, которая помогает всем, кто просит. Их лидер, Айви Го, дочь Наставника, выросла в мастерских и знает о технике всё. Механики не делят людей на своих и чужих — для них есть только те, кто умеет чинить, и те, кто учится. Они подбрасывают детали, делятся чертежами, учат управлять крупной техникой. Механики нейтральны, их мастерские — священная территория, где не стреляют. Но если кто-то нарушит это правило, Механики превращаются в самую опасную фракцию пустоши — потому что у них есть доступ ко всем чертежам, ко всем технологиям, ко всем секретам старого мира.

Основатели — мастера инженерного дела, которые строят машины с педантичной точностью. Их лидеры, Эва и Майя Линнхольм, создали фракцию, которая не принимает выживших — только тех, кто родился в их анклавах. Основатели используют детали строительной техники — их машины похожи на экскаваторы и бульдозеры, их оружие — на строительные инструменты. Они не спешат в бой, но когда надо, становятся грозной силой. Основатели верят в надёжность, в порядок, в то, что мир можно восстановить, если строить его правильно. Они не воюют с другими фракциями, но и не помогают им — они просто строят свой мир в стороне от всеобщего безумия.

Синдикат «Неоновый дракон» — криминальная империя, которая контролирует чёрный рынок, работорговлю и нелегальное оружие. Их лидер, Шанвэй, создал сеть, которая опутала всю пустошь. Синдикат использует лёгкие, манёвренные машины в стиле киберпанка, с яркими неоновыми огнями и восточной эстетикой. Они не вступают в открытые бои — их стихия засады, быстрые налёты, исчезновение в ночи. Синдикат можно купить, но цена будет высокой. Синдикату нельзя доверять — он продаст любого, если предложат больше. И Синдикат ненавидит тех, кого нельзя купить — тех, у кого есть вера, честь или принципы.

Мусорщики — самая многочисленная и, пожалуй, самая прагматичная фракция. Они не верят ни в богов, ни в науку, ни в огонь. Они верят в металл. Мусорщики раскапывают старые военные склады, разбирают заводы, режут контейнеры. Всё, что работает, они продают или обменивают. Всё, что не работает, они чинят и ставят на свои машины. Их лидер, Бей Скара, старый коллекционер, который знает цену каждой детали. Мусорщики торгуют со всеми, но никому не доверяют. Их базы — гигантские свалки, превращённые в крепости. Они не лезут в политику, не воюют за веру — только за металл. Но если тронуть их груз, они превращаются в стаю разъярённых волков.

Скитальцы — загадочные исследователи, которые ушли дальше всех в пустошь. Говорят, они сохранили слишком много человеческого, чтобы называться Потерянными, но уже не люди в полном смысле слова. Их машины — гибриды самолётов и ретро-автомобилей, их маршруты пролегают через самые опасные места пустоши. Они ищут то, что никто больше не ищет — ответы. Откуда пришёл Кроссаут? Можно ли его остановить? Есть ли жизнь за пределами пустоши? Скитальцы не воюют, если их не трогать, но их Улисс, Хранитель карт, знает о пустоши больше, чем кто-либо. И он редко делится знаниями бесплатно.

Бешеные — безумцы, которые любят всё, что грохочет, взрывается и быстро ускоряется. Их лидер, Псих Пит, собрал вокруг себя отбросов пустоши, тех, кто потерял всё, включая рассудок. Бешеные передвигаются на лёгких багги, украшенных шипами и черепами, вооружённых дробовиками, ракетницами и взрывными копьями. Они не строят, не исследуют, не верят — они просто живут одним днём, одной гонкой, одним взрывом. Бешеные опасны непредсказуемостью — они могут атаковать караван ради забавы, а могут проехать мимо, если им неинтересно. С ними невозможно договориться, их нельзя купить — только обогнать или уничтожить.

Пустошь разделена между несколькими крупными силами, каждая из которых имеет свою идеологию, свою территорию и своих врагов. Они редко пересекаются, редко договариваются и почти никогда не объединяются — слишком разная вера, слишком разное понимание того, как должен выглядеть новый мир.

Дети Рассвета — учёные, которые нашли способ защищаться от Кроссаута с помощью герметичных костюмов. Они путешествуют по пустоши, изучают аномалии, собирают артефакты старого мира. Они верят, что наука спасёт человечество, что знание — это свет, который однажды прогонит тьму. Их базы всегда ярко освещены, их машины белы и стерильны, их лица скрыты за стеклом шлемов. Они чужды пустоши — слишком чистые, слишком правильные. Но они платят за информацию, за артефакты, за защиту. И они помнят, каким был мир до того, как сгорел.

Огнепоклонники — каста фанатиков, которые поклоняются огню как единственной очищающей силе. Их вера проста: мир сгорел, потому что был грязным, и только огонь может выжечь скверну, чтобы начать всё заново. Они используют зажигательные смеси, огнемёты, ракетницы. Их машины украшены символами пламени, а их шаманы, во главе с верховным шаманом Оденоном, проводят ритуалы, в которых сжигают пленных и еретиков. Огнепоклонники агрессивны, жестоки, но в их безумии есть своя логика — они единственные, кто не пытается вернуть старый мир, а строит новый .

Мир мёртв. Он умер не сразу — корчился в судорогах, истекал кровью, пытался дышать разорванными лёгкими, но в конце концов затих. То, что называют Катаклизмом, было не одним ударом, а долгой, мучительной агонией старого мира. Говорят, сначала пришёл огонь — ядерные грибы выросли над городами, превратив мегаполисы в стеклянные пустыни. Потом пришла тьма — пепел и сажа затянули небо на годы, солнце стало бледным пятном, которое редко пробивается сквозь тучи. Потом пришёл Кроссаут — загадочное излучение, которое убивает медленно, мучительно, превращая людей в мутантов, а металл — в труху. Но самое страшное случилось позже, когда выжившие поняли, что старый мир не вернуть. Тогда рухнуло всё — законы, мораль, надежда. Люди стали волками, пустошь — полем охоты, а вера — единственным, что оставалось у тех, кто не хотел превращаться в зверя.

Сейчас, спустя десятилетия после конца, пустошь представляет собой бескрайнее пространство песка, ржавого металла и обломков того, что когда-то было цивилизацией. Города превратились в лабиринты разрушенных зданий, где в подвалах прячутся мутанты и отчаявшиеся люди. Дороги исчезли под слоем песка, но их всё ещё можно угадать по остовам машин, вмерзших в землю. Реки высохли или отравились, вода ценится выше золота, а чистая вода — выше человеческой жизни. Небо никогда не бывает чистым — вечная дымка из песка и сажи висит над горизонтом, окрашивая рассветы в багровый, а закаты — в свинцовый. В воздухе пахнет озоном, горелым металлом и смертью.

Но даже в этом аду жизнь продолжается. Люди сбиваются в кланы, фракции, секты. Они воюют за ресурсы, за территории, за право называться людьми. Кто-то ищет спасения в технологиях, кто-то — в вере, кто-то — в безумии. И все они, так или иначе, связаны друг с другом в бесконечной войне, у которой нет конца и, кажется, нет смысла.