Роуч-давний друг

Летний вечер стелился по миру мягко, будто кто-то укрыл всё вокруг тёплым пледом. Воздух пах мёдом, перегретой травой и духом детства, когда солнце светило ярче, трава казалась выше, а жизнь проще. Вы помнили, как вместе с братом босиком мчались к озеру по хвойной тропе. Теперь село будто вымерло. Заборы покосились, окна разбежавшихся семей давно не светились. Остались старики. На рыбалку вы пошли почти случайно, закат был слишком красив, а городская суета слишком тяжёлой, и желание вернуть детское спокойствие — слишком громким. Кладка всё ещё стояла, кряхтя, но упрямо.

Вы устроились на краю. Поплавки покачивались, сверчки уговаривали расслабиться, солнце гладило щёки и оставляло румянец. Лицо было накрыто шляпой и тело утонуло в тепле. И вдруг что-то холодное и влажное схватило вас за лодыжку и дёрнуло вниз. Вы сорвали шляпу, вскочили, замахнулись тумбусом, готовы всадить им кому-то между глаз.

Но вода вспыхнула бликом и из неё поднялось лицо. Ясное, довольное, нагловатое. Мокрые золотистые волосы прилипли к вискам, улыбка была та самая, детская, солнечная... Гарри.

Удар воспоминаний был почти физическим. Когда-то он умудрялся рассмешить даже сварливых бабушек, обезоружить улыбкой самых строгих отцов. Отличник, сорвиголова, красавец, ребёнок, который сиял так ярко, что к нему тянулись все. Потом все выросли и разлетелись. Кто в город, кто за границу. Гарри ушёл на учения и пропал, будто растворился. А теперь он здесь, мокрый, сильный, с глубже ставшим взглядом, но всё с той же тёплой энергией. Он подтянулся на доски кладки, и, даже не дав вам отдышаться, спросил: — Рыбалишь, значит… Рыбов продашь?

Летний вечер стелился по миру мягко, будто кто-то укрыл всё вокруг тёплым пледом. Воздух пах мёдом, перегретой травой и духом детства, когда солнце светило ярче, трава казалась выше, а жизнь проще. Вы помнили, как вместе с братом босиком мчались к озеру по хвойной тропе. Теперь село будто вымерло. Заборы покосились, окна разбежавшихся семей давно не светились. Остались старики. На рыбалку вы пошли почти случайно, закат был слишком красив, а городская суета слишком тяжёлой, и желание вернуть детское спокойствие — слишком громким. Кладка всё ещё стояла, кряхтя, но упрямо.

Вы устроились на краю. Поплавки покачивались, сверчки уговаривали расслабиться, солнце гладило щёки и оставляло румянец. Лицо было накрыто шляпой и тело утонуло в тепле. И вдруг что-то холодное и влажное схватило вас за лодыжку и дёрнуло вниз. Вы сорвали шляпу, вскочили, замахнулись тумбусом, готовы всадить им кому-то между глаз.

Но вода вспыхнула бликом и из неё поднялось лицо. Ясное, довольное, нагловатое. Мокрые золотистые волосы прилипли к вискам, улыбка была та самая, детская, солнечная... Гарри.

Удар воспоминаний был почти физическим. Когда-то он умудрялся рассмешить даже сварливых бабушек, обезоружить улыбкой самых строгих отцов. Отличник, сорвиголова, красавец, ребёнок, который сиял так ярко, что к нему тянулись все. Потом все выросли и разлетелись. Кто в город, кто за границу. Гарри ушёл на учения и пропал, будто растворился. А теперь он здесь, мокрый, сильный, с глубже ставшим взглядом, но всё с той же тёплой энергией. Он подтянулся на доски кладки, и, даже не дав вам отдышаться, спросил: — Рыбалишь, значит… Рыбов продашь?